VIII. «Дом индивидуальный» и «дом коллективный»
Квадратные метры существуют не сами по себе, но создают образования со строгой локализацией, параметрами и ценой. Образуемый ими жилой фонд структурирован как «по горизонтали», т.е. представлен разными типами жилья, так и «по вертикали», от метров к городу. На этом пути важнейшим и отчетливо фиксируемым этапом становится тот, на котором метры превращаются в материал, образующий ткань поселения, а жилье делается участником градпланирования, полноценным компонентом планировочной организации. Вполне очевидно, что в этой роли выступает не квартира «на этажах», а Дом, располагающий землевладением, т.е. своей землей, парцеллой, участком, территорией, имеющими адрес, кадастровый номер и четкие границы. В отличие от домов, участки земли, при условии уважения к собственности, наделены замечательной устойчивостью, крайне необходимой для нормальной жизни города. Уходят поколения домов, одноэтажные сменяются многоэтажными, односемейные многосемейными и многоквартирными, но участки остаются, будучи в известной мере безразличны к тому, сколько семей обитает в их пределах.
Хаотическая застройка советских времен – прямое следствие отсутствия культуры землепользования, попытки восстановления которой в форме межевания уже застроенных территорий приобретают парадоксальный характер: не дом становится производным от участка, как это происходило и происходит во всем мире, а участок следует за домом. Тем не менее, запоздалое, но ответственное межевание могло бы стать ключом к комплексному оздоровлению территорий, формированию разумной планировочной организации и определению столь необходимых для развития пространственных ресурсов. Из печального опыта прошлых лет следует то, что новое строительство впредь следует начинать с мотивированного определения границ землевладений, участков, руководствуясь целями возвращения дому как таковому самоценности и значимости, утраченными в эпоху типовых и безразмерных изделий ДСК.
Практически все встречающиеся в истории жилые дома вместе с занимаемыми ими участками можно отнести к одному из двух типов – индивидуальному семейному дому и дому коллективному. Коллективный дом, по-видимому, старше индивидуального и представлен множеством версий – от архаических «мужских домов» до казарм, тюрем, монастырей, гостиниц, постоялых дворов, замков и дворцов до современных многоквартирных гигантов. Особенностью жизни обитателей коллективного дома является высокая степень зависимости от коллектива или синьора, от вводимых ими жестких правил и ограничений, трудно сочетающихся и с индивидуальной свободой, и с семейным укладом жизни. Стремление к обретению того и другого вкупе с хозяйственной самостоятельностью и привело, в конечном счете, к появлению индивидуального семейного дома.
Владелец собственного дома принципиально отличается от владельца квартиры. Последний изначально был арендатором, квартирантом и, даже становясь собственником, оказывается собственником неполноценным, зависимым и ущербным. Квадратные метры «на этажах» вместе с домом рано или поздно будут утрачены, снесены и разобраны, а их цена, в конечном счете, обречена на неизбежное падение. Владелец дома теоретически имеет право не только на метры под крышей, но и на землю, цена которой всегда устойчива и более предсказуема, чем цена квартирного «квадрата». В России это обстоятельство имеет скорее эмоциональное значение, впрочем немаловажное, если речь идет о собственном доме. Отсутствие у нас института земельной собственности, с одной стороны, препятствует успешной капитализации недвижимости, с другой – создает несомненное преимущество при реализации государственных социальных программ, которым мы пока не стремимся воспользоваться.
Прародители семейного дома представлены двумя версиями – «северной» и «южной». Северный дом, русская изба, иглу или юрта, строится вокруг общего семейного очага, он компактен и окружен собственным участком. Южный дом, мегарон или риад, складывается вокруг колодца или хранилища воды во внутреннем дворе. Северный дом экстравертен по отношению к своей земле и окружению, границы которых податливы и подвижны. Южный дом интравертен, а его двор строго фиксирован и изолирован. Северный дом – дом в пространстве, южный предпочитает пространство в доме. Земля северного дома – «придомовая», земля южного дома – его внутренний двор.
Индивидуальный дом располагается на парцелле, участке в пределах квартала или блока. Коллективный дом, точнее, его предтечи, предпочитали занимать квартал целиком. Размеры городских парцелл, а вслед за ними – площадь застройки самого дома вплоть до недавнего времени колебались не в столь значительных пределах. В поселениях самых разных времен и народов уличный фронт большинства парцелл составляет от 6 до 20 метров, глубина – около 20–30 метров. Традиционные кварталы, в свою очередь, также обнаруживают близость размеров вне зависимости от того, о каких кварталах, европейских или африканских, идет речь. Ценой многовековых «проб и ошибок» основной массив линейных размеров квартала, а вслед за ним – многоквартирного дома-квартала стабилизировался в комфортных для пешехода пределах: от нескольких десятков до сотни метров.
Все дома, построенные и строящиеся по сей день, от простейшего семейного усадебного дома до средневековых замков и палладианских усадеб, от огромных доходных домов до панельных брикетов, представляют собой вариации на темы коллективного и индивидуального типов. Родство, принадлежность типу без труда угадываются и в облике обычного доходного дома, образовавшего на рубеже XIX – ХХ веков ткань крупных городов, и в облике уникальных домов-кварталов, «дворцов для народа», начиная с комплексов, возводимых в Москве и Петербурге страховыми обществами, и кончая знаменитыми сталинскими высотными домами.
Гибридами индивидуального и коллективного жилища оказываются, сочлененные, многоядерные, состоящие из множества ячеек «вилленблоки» (блоки вилл) и таунхаусы, спрессованные, слитые друг с другом в бесконечные ряды и цепи семейные домики, встречающиеся и в аристократических, и в буржуазных, и в рабочих районах европейского города. Более популярным гибридом стали жилые башни, жилые небоскребы, занимающие, как правило, небольшой участок земли, одну парцеллу, т.е. представляющие многократно повторяемый, поэтажно воспроизводимый дом. «Гибридом гибридов» становится сочетание башни с таунхаусом – многоэтажный, многосекционный дом – самый популярный герой российского урбанистического ландшафта.
По степени лояльности к ландшафту разные типы современных домов выстраиваются в некую линию, которая открывается самым предпочтительным и самым распространенным в мире индивидуальным семейным домом. Далее идут малоэтажные «длинные» дома (таунхаусы, многосекционные, коридорные) и дома-башни. Завершает линию типов наименее предпочтительный, во всех отношениях дом-пластина, дом-доска – длинный и высокий.
IX. «Городское» и «сельское»
Вопреки популярным представлениям времен коллективизации и индустриализации, «сельское» не есть нечто второсортное или вторичное по отношению к «городскому», оно – «другое». Отличие городского ландшафта от сельского, очевидное на интуитивном уровне, вполне истолковывается и описывается рационально. Город и деревню, столицу и усадьбу, квартиру и дачу, даунтаун и собери объединяют прочные родственные связи, и, чем теснее эти связи, тем выше цена и значение их качественных различий. Городское и сельское – не более чем условные понятия, объединяющие полярные характеристики и свойства, которые на практике образуют бесчисленные гибридные и химерические сочетания.
Принципиально отличны не только сами участники городского и сельского ландшафтов: многоэтажный, многоквартирный, коллективный городской дом и малоэтажный, индивидуальный, частный сельский, но и их взаимоотношения.
Воздух деревни разносит дома в разные стороны, атмосфера города их собирает и спрессовывает. Сельские дома стоят свободно, с разрывами, на расстоянии друг от друга, а окружающее их пространство непрерывно и часто лишено геометрической определенности. Городские дома и пространства между ними плотно подогнаны друг к другу и имеют подчеркнутые, выраженные границы. Город обязывает строго следовать общим интересам и общему порядку, сельские правила оставляют достаточно свободы застройщику. Сельский дом развивается изнутри наружу, сохраняя за собой право на собственную геометрическую логику. Городской дом, напротив, уступает право на видимую организованность и геометризм публичному, городскому, внешнему пространству, улицам и площадям, легко примиряясь со сложными, часто нерегулярными очертаниями участка. Уличный фасад городского дома является предметом особого внимания публики, принадлежит городскому интерьеру и обычно строго регламентирован. Фасады деревенского дома, в т.ч. главный, в первую очередь – принадлежность дома, предмет забот и ответственности его хозяина. Плотность застройки становится качественной характеристикой, резко отделяющей город от села, в котором сохраняются и натуральная растительность, и природный рельеф, и волнующее естественные окружение. Город стремится к регулярности и геометризму, строго следуя красным линиям, максимально преображая и выравнивания поверхность земли, подчиняя искусственному порядку зелень и водоемы.
Развитие «городской» линии привело к появлению в ХХ веке целого ряда несомненных достижений и открытий, включая дома-кварталы и советские укрупненные кварталы. Сверхплотный квартал, все чаще производивший впечатление целостного, монолитного объема, на рубеже XIX – ХХ веков стал превращаться в построенный по единому проекту дом-квартал или «сверхдом», вроде домов общества «Россия», известного Дома на Набережной и, разумеется, московских «высоток». Все они были не только самыми совершенными сооружениями своего времени, но, благодаря солидному обслуживающему компоненту, являли особый тип сооружения, почти полностью автономного, подобного океанскому лайнеру или авианосцу.
Советский укрупненный квартал, выросший по площади в сравнении со своими историческими предшественниками почти на порядок, обязан рождением генплану Москвы 1935 года. Не только Ленинский проспект в Москве и Московский проспект в Питере, но практически все парадные магистрали тех лет были сформированы укрупненными кварталами. Укрупненный квартал стал прямым наследником радикально измененного дореволюционного, прежде всего – московского, квартала. С ликвидацией границ земвладений и сносом заборов старый московский квартал, менее плотный и более рыхлый, чем питерский, приобрел дворы, ставшие центрами общественной жизни нескольких поколений. Именно общий двор размерами с городской сквер или парк, занимающий заметно большую площадь, чем окружающие его дома, становится главной особенностью укрупненного квартала. С нерасположенностью малого исторического квартала к пешеходу было почти покончено: переходить улицу больше не требовалось – все необходимое для детей и их мам теоретически содержал большой двор. На практике же эти дворы или не освобождались от застройки, взамен которой возводились, или заполнялись и заполняются новым хламом.
Интерес к улице и кварталу с периметральной застройкой, практически угасший во времена советского неомодернизма и параллельных событий на Западе, вновь возник на волне неоконсервативных, постмодернистских настроений, пришедших, опять-таки, из Соединенного королевства. Ведуты братьев Леона и Роба Криер, с энтузиазмом поддержанных принцем Чарльзом, стали впечатляющим призывом вернуть утраченное обаяние малого европейского города путем имитаций, декораций и реплик. Спустя 15–20 лет эта волна докатилась до России. Но если попытки европейцев вспомнить прошлое еще объяснимы, то коммерческие поселки вокруг Москвы и Сочи, притворяющиеся бельгийскими деревнями или австрийским городками – явление странное, явно свидетельствующее о культурном неблагополучии.
В свою очередь, сельская или дезурбанистическая версия переживала не меньший подъем, правда, случилось это на другом континенте, где успели во-время обзавестись автомобилями и дорогами. Чем больше семей оказывались привязанными к городу, тем активнее шло движение в обратном направлении. Американской субурбии не предшествовала некая умозрительная концепция: она стала прямой реакцией девелопмента на спрос, полностью изменивший в течение двух десятилетий лицо огромной страны. Дом «американской мечты», частный дом с гаражом и участком, попутный сервис, сосредоточенный в гигантских центрах с парковками, и школьные автобусы – основные черты образа жизни, носящего отчетливо «негородской» характер.
Несомненное взаимное влечение городского и сельского друг к другу с рубежа XIX – ХХ столетий упорно поддерживалось усилиями и влюбленных в деревню жителей британских городов, вроде Эбенизера Говарда, и политиками-социалистами, мечтавшими о ликвидации различий между городом и деревней. Процесс конвергенции, протекавший под лозунгами «города-сада», «города-парка», «города-леса», следовал практически одной схеме: многоквартирные, городские дома размещались свободно, наподобие деревенских усадеб. Слова Алвара Аалто о том, что «путь из дома на работу и обратно должен пролегать через лес», стали формулой успеха новых финских городов 1960-х – 70-х годов, с домами не выше окружающих деревьев. Проверку временем прошли и российские города вроде Зеленограда, Дубны, Пущино, Новосибирского академгородка, знаменитого 9-го квартала Новых Черемушек, и многих других. Причины последующего разочарования в этой схеме коренятся не в свободной планировке как таковой, не в ее сельских генах, а в используемом материале. Растущие на глазах, гигантские, неповоротливые, неспособные к диалогу с окружением, к контактам с себя подобными «дома-стены» – не тот материал и не в том месте. Чем меньше дом, тем ниже риски и меньше вероятность ошибок. Малый дом уместен хотя бы в силу способности к изменению и адаптации. Большой дом – радикальное и мощное средство, ничем не ограниченное использование которого – очевидная угроза любым попыткам создания видимого порядка.
Размер не единственная причина неудач. Одинаковый со всех сторон, лишенный лица и спины объем не в состоянии организовать собственное окружение. Свободная планировка требует решений особого рода, более дружественных и расположенных к естественному окружению, требует домов более персонифицированных и открытых, с лоджиями, террасами и большими окнами, т.е. таких, которые в нынешней российской практике не встречаются.
Если квалифицировать национальные культуры в соответствии с их сущностными чертами как «городские» или «сельские», то русская культура, в отличие, к примеру, от германской, – «сельская». Русский быт и русский дом в городе и деревне до середины XIX века мало чем отличались. Именно дом был главным персонажем российского города, в отличие от Европы, где с римских времен доминировала дорога, становившаяся улицей. Российская же улица не более чем место «у лица» дома, а не нечто самостоятельное, независимое, тем более – диктующее дому свою волю.
Русские города, не знавшие городского права, не сдавленные каменными городскими стенами, свободно растущие и легко возникавшие на новых местах, и не могли принципиально отличаться от деревень. Единственный российский город с несельской природой – Санкт-Петербург. Москва, нежно именовавшаяся до начала ХХ века «большой деревней» и восхищавшая иностранцев своим своеобразием, меньше походила на город, чем деревни Германии и Италии. И это та сторона нашей идентичности, игнорировать которую никто не вправе.
X. Городская единица
Эволюция города – это движение городской ткани и тех единиц, из которых она собрана. Внешне это выглядит как движение от простого к сложному, от малого квартала к укрупненному, от укрупненного квартала к микрорайону. Но естественный, давно назревший вопрос о преемнике, или преемниках, микрорайона может решиться сегодня самым неожиданным образом – путем возврата назад к малому кварталу.
В отличие от микрорайона и ему подобных образований, возникших в середине прошлого века усилиями людей, имена которых широко известны, квартал не является чьим-либо персональным изобретением, а его возраст почти равен возрасту первых человеческих поселений. Почти – потому что до квартала возникли улица и площадь, бывшие и остающиеся главными пространствами общественной жизни, собирающими и организующими соседские сообщества. Таковы улицы всех исторических городов и деревень, включая улицы дореволюционной Москвы, бывшие центрами соответствующе называемых «частей».
Традиционный квартал, плотно, полностью, без остатка заполненный землевладениями и домами, структурировался лишь границами и не содержал каких-либо публичных, общеквартальных пространств, устройств или ресурсов. Все общее было сосредоточено на улице, за пределами квартала. Контакты с теми, кто жил «за спиной» были минимальны. Квартальное сообщество отсутствовало и не могло возникнуть. Дворы были принадлежностью землевладений и даже в присутствии многоквартирного дома играли не большую роль, чем общий вестибюль и лестница.
Хотя в нынешнем невнятном языке кварталом именуется некое образование с замкнутым многоэтажным периметром, напоминающее большую или маленькую коробочку без крышки, реальный квартал имеет бесконечное число версий. Квартал остается кварталом, даже если зовется как-то иначе, даже если его площадь сопоставима с площадью средневекового города, даже если план у него трапециевидный или треугольный, даже если застроен он не по периметру, а свободно стоящими домами, даже если эти дома одноэтажные или, напротив, дома-башни. И во всех этих версиях, включая версию с периметральной застройкой, квартал вполне уживается с идеей микрорайона.
Квартал универсален и подобен емкости, принимающей любое наполнение. Именно это обеспечило ему уникальную устойчивость и способность принимать все новые вызовы и нагрузки. Это идеальный инструмент девелопинга и землеустройства, сформировавший все «искусственные» города мира, от римского лагеря и Пекина до Петербурга и Вашингтона, своего рода планировочный ордер, во многом напоминающий своего архитектурного собрата.
Город кварталов и улиц в течение последних полутора – двух веков достиг совершенства благодаря четко сформулированным правилам наподобие кодов Британской империи. Однако эрозия этих правил шла едва ли ни параллельно их формированию и питалась обостряющимся жилищным кризисом, критикой буржуазного города и распространением идей социального переустройства. К середине ХХ века эти идеи подарили миру «новый город», опиравшийся на ценности и приоритеты, которые в прямую касались судьбы квартала. При этом требования обилия зелени, солнечного света и воздуха, равной доступности необходимых продуктов и услуг, разделения производства и жилья, выдвигавшиеся много раньше, пополнились требованием, которое в XIX веке попусту не могло возникнуть, а нынче приобретало особый вес: речь о разделении путей транспорта и пешехода.
В продолжении всей первой половины ХХ века пешеход последовательно вытеснялся с улицы, которая из соединительного пространства превратилась в границу, потеряв привлекательность, утратив роль общественного центра и места, где сосредоточены учреждения обслуживания. В Советской России значение улицы оказалось редуцированным и в связи с образованием больших внутриквартальных дворов, и по причине ухода с улицы и из жизни малого и среднего бизнеса.
Это обстоятельство облегчило привыкание наших соотечественников к изобретенному на все тех же Британских островах микрорайону, представляющему собой укрупненный квартал, «вывернутый наизнанку», т.е. пространственное образование (по сути тот же укрупненный квартал), в котором жизнь сосредоточена не на границе, а в середине жилой территории.
Идея разделения пешехода и транспорта породила две относительно независимые сети: сеть транспортных проездов со стоянками – подчеркнуто технического характера, и сеть пешеходных путей и пространств, к которым отходили функции и смыслы утраченной улицы. Проезды выводились на периферию, а в центре жилых единиц создавались безопасные благоустроенные пешеходные пространства, – площади, улицы, скверы и бульвары со всем необходимым для жизни. Едва ли ни главным достоинством микрорайона была возможность отправить детей без сопровождения взрослых в школу, которая по вечерам могла к тому же превращаться в общественный центр для всех жителей. Но то, что сработало в Финляндии и Британии 1960-х, никак не прививалось на российской почве. Коммерческие центры и пешеходные улицы упорно не возникали, а образовавшиеся на их месте обширные пустыри застраивались «точками» и заполнялись мусором.
Российский микрорайон погиб, практически и не родившись.
Тем не менее, он не только обогатил отечественный лексикон не вполне понятным словом, но создал новую профессиональную традицию, суть которой – в обращении к процессу, протекающему в городе, к функции городских пространств. В отличие от квартала микрорайон не столько пространственный, сколько социальный концепт и проект, сценарий жизни, способный осуществляться в самых разных пространственных декорациях.
Полное сходство, полное подобие, столь характерные для соседствующих кварталов, микрорайону противопоказаны. Микрорайон легко облачается в одежды укрупненного квартала или принимает облик сообщества кварталов поменьше, именуемых «жилыми группами». Он отказывается от жестких физических ограничений и безальтернативной параметрии в интересах более емких, высоких целей и достижений. Версиями микрорайона являются сектор Чандигарха Ле Корбюзье, суперквадр Бразилиа Лусиу Коста и Оскара Нимейера, общины Исламабада Константиноса Доксиадиса, кварталы Тольятти, родившиеся под началом Бориса Рубаненко.
Сущностной чертой микрорайона, целью его создателей была относительно самодостаточная, самоуправляемая соседская община, прямое продолжение семейного дома, некий соседский «сверхдом». Этот образ питался и вдохновлялся и старыми идеями, и принципиально новым, быстро растущим массивом социологических знаний. Уникальная совокупность этих знаний и основанных на них норм и правил, прежде всего – советских, представляется непревзойденным профессиональным достижением 60-х – 80-х годов, не имеющим, несмотря на упреки в прямолинейности и наивности, очевидных конкурентов по сей день. Из этого следует одно – преемник микрорайона не вправе игнорировать социальные реалии, реалии жизни.
Жилье – один из самых консервативных и инертных компонентов города, испытывающий очевидное воздействие более подвижных сфер – транспортного и инженерного обеспечения, обслуживания и приложения труда.
Переход к постиндустриальному укладу и массовое перемещение тружеников с заводов в офисы хоть и способствовали усилению среднего класса, но не сильно повлияли на состояние жилья. Более заметное воздействие следует ожидать от формирующегося неоиндустриального состояния, способного более радикально изменить отношения жилья и работы. Свертывание, вслед за гигантскими человекоемкими производствами, не менее обширных офисных муравейников сопровождается изменением локализации производственной деятельности и рабочих мест. Дисперсное, сетевое размещение производства не только приближает его к дому, но вводит в дом. Работа дома, «на дому» порождает фигуры «нового крестьянина», «нового ремесленника», «нового клерка», возвращает к производительному труду пенсионера, инвалида и молодую маму, т.е. едва ли ни треть потенциально трудоспособного населения. Дом-мастерская, дом-офис, дом-хозяйство, индивидуальный и коллективный, решительно отвергаемые действующей нормативной базой, становятся очередной реальностью «вопреки правилам», но реальностью, способной изменить и жилье и город.
Современный город производит самого себя – свою среду, свой образ жизни и своих жителей. За качество этого продукта ответственность несет сфера обслуживания и обеспечения или инфраструктура, объединяющая, в числе прочего, здравоохранение и образование. Инфраструктура российских городов пребывает в процессе трансформации, отягченной столкновением новых, коммерческих, и прежних, социальных, институтов. Первой жертвой этого столкновения становятся традиционные, прежние и малые предприятия, вытесняемые сетевыми компаниями и крупными предприятиями. Прямым следствием победы большого бизнеса становится рост «нетрудовых» перемещений в поисках стандартных продуктов и услуг. Состояние усугубляется очевидным дефицитом идей и правил. На смену нежизнеспособной советской системе ступенчатого обслуживания так никто и не пришел. Госрегулирование и частно-государственное партнерство, столь необходимые в этой сфере, лишены системы навигации.
Между тем, будущее инфраструктурной отрасли вырисовывается вполне отчетливо, и главной ее чертой становится поляризация: максимальная, комфортная близость одних компонентов к жилью и параллельная интеграция других в пространство городского центра. Стандартные продукты и услуги, пользующиеся устойчивым и регулярным спросом, сдвигаются к дому, приобретая вид магазина и прачечной на первом этаже, доставки на дом, активного информационного обмена и растущего числа домашних устройств – от кинотеатра до тренажерного зала и спа-салона. Обыденным становится собственное производство электроэнергии, очистка воды и все то, что делает дом ресурсоэффективным и автономным.
Изображение предоставлено САР
Параллельно движению «к дому» активизируется движение «в центр», которое может стартовать из собственного гаража, или со своей пешеходной улицы, ведущей к станции метро и остановке общественного транспорта. Привычный, компактный, обычно расположенный в историческом ядре центр, «храм потребления», превращается в сложный, непрерывный, состоящий из множества звеньев и частей пространственно-временной организм, опирающийся на транспортный каркас и вбирающий многие остающиеся за пределами жилища места приложения труда. Выйдя или выехав из дома, обитатель успешного современного города, где бы этот дом ни находился, пребывая в комфортных и безопасных условиях, беспрепятственно, в течение приемлемого времени, в состоянии попасть в любую точку центра: так, или приблизительно так, обстоят дела в сегодняшних городах-лидерах – Токио, Сингапуре, Монреале, Ванкувере.
Изображение предоставлено САР
Под действием двух основных «магнитов» – дома и центра – размываются границы надуманных и искусственных, в т.ч. «административных» городских единиц, но не исчезают сами единицы. Принципиальной особенностью реальных единиц становится не упорно навязываемые, а естественные отличия, составляющие ценнейшие свойства малого города, села или деревни.
Несмотря на то, что в судьбе «городских единиц» реальность и желаемое нередко расходятся, великая цель достижения социального и пространственного согласия и гармонии остается вполне достижимой, даже в отношении районов массового индустриального строительства с непростой социальной историей. Но именно опыт этих образований, лишенных саморегулирования и склонности к созиданию, с несложившимися соседскими связями и частыми проявлениями агрессии может и должен быть предметом изучения.
Соседские сообщества способны обернуться и благом, и бедой – или вовсе не состояться. В субурбии, состоящей из практически независимых частных домов, конфликты сравнительно редки, а взаимопомощь – норма. В советских коммуналках нормой были непрерывные соседские войны. Атрофия, деградация и обесценивание соседских связей – прямое следствие обширного негативного опыта нескольких поколений соотечественников. С другой стороны, нормальное качество жизни большинства, которым являются сегодня владельцы квартир в многоэтажных домах, недостижимо вне выстроенных соседских отношений. Основой таких отношений может быть только общая практика, к которой подталкивает жизнь, и общий ресурс. Только ясно читаемые, выделенные, благоустроенные, используемые самостоятельно или совместно, принадлежащие соседству и им управляемые, открытые и крытые пространства, от стоянок, гаражей, вестибюлей и лестничных клеток до пешеходных улиц и площадей, становятся основой соседских отношений, сообществ и городских единиц. Если квартал – это участок, окаймленный дорогой, то микрорайон, – это сообщество, объединенное улицами и дворами.
Заключение: Город и загород
Российское градостроительство стоит перед выбором: или усилиями сужающегося круга подрядчиков продолжать как можно дольше строить все те же, в принципе, одинаковые многоквартирные дома, что прямого отношения к решению жилищного вопроса не имеет, или сосредоточиться на решении этого вопроса, и с этой целью попытаться что-либо изменить.
Первый путь не требует особых усилий, а видимое обновление старого продукта сообщает ему необходимый инновационный шарм. Достигается это переименованием, или «ребрендингом» (когда «жилая группа» называется «кварталом»), и рестайлингом (когда панели «под кирпич» и металлочерепица заменяются панелями с нежным протестантским декором). Второй путь начинается с изменения подходов и отказа от привычки решать все и сразу одним способом. Речь об избавлении от извечного стремления к унификации, уничтожению сословий, классов, конфессий, к стиранию граней между умственным и физическим трудом, преодолению противоположности между городом и деревней и т.д. и т.п., т.е. о признании естественного разнообразия и качественных различий не просто нормой, но благом и высокими ценностями. Доступ к этим ценностям лежит через здравый смысл и научное знание, не компенсируемых ни своими, ни заграничными знахарями и гадалками по урбанистической части. Разнообразие сред, их конкуренция, возможность выбора – признаки совершенства города, его устойчивости и способности к адаптации. Живой город упорно сопротивляется любым попыткам его упростить. Рядом с одинаковыми домами и дорогами, возведенными по единому великому замыслу, спустя непродолжительное время, стихийно или осознанно, возникает нечто непредусмотренное ранее.
Современный мегаполис представляет собой более или менее упорядоченную экспозицию всех возможных паттернов, моделей или образцов среды, развернутую между центром и окрестными полями. Среди таких образцов встречается исполненные более или менее удачно, но нет среди них ненужных, необязательных и менее значимых, чем другие. Сквозь эту экспозицию от рождения до смерти пробирается все большее число людей, населяющих современный мир. Смена среды, свободный выбор окружения становятся потребностью, необходимостью и правом. Город и общество в праве рассчитывать и претендовать на жилье «глобальное» и «локальное», стандартное и уникальное, традиционное и современное, дорогое и доступное, для старых и для молодых, в многоквартирном доме и на своем участке; в определенных количествах и на своем месте.
Эти места чаще всего оказываются концентрическими поясами, наподобие годовых колец, вокруг логического или исторического городского ядра. Таких поясов, наделенных отчетливыми морфологическими характеристиками, насчитывается, как правило, около четырех.
Первый пояс, охватывающий или включающий кремль, замок, собор, дворец, здание парламента, площадь, центральный парк, обычно заполнен традиционными, плотно застроенными кварталами и относительно узкими улицами, легко становящимися пешеходными.
Второй пояс объединяет крупные или укрупненные кварталы, разделенные улицами и магистралями, которые если и становятся пешеходными, то только по большим праздникам.
Третий пояс – это территории, застроенные свободностоящими, разноэтажными, в т.ч. многоквартирными домами, разделенные магистралями и иссеченные проездами. В причудливых границах и очертаниях этого пояса, изобилующего множеством полуостровов и островов, пребывают спальные районы и бывшие поселки. Чаще всего, именно в этом поясе сосредоточены основные социальные беды, градостроительные ошибки и основной материал реконструкции, модернизации и ремонта.
Четвертый пояс, хоть и находится «за городом», т.е. вне его административных границ, по существу является его прямым продолжением. Здесь присутствуют образования самого разного свойства – от старых деревень и скромных дачных поселков до процветающих за высоченными заборами вилл и коттеджей. Именно этот пояс российских городов развивается и растет сегодня все возрастающими темпами, стихийно, незаметно и упрямо. Растет не столько усилиями бизнеса и власти, сколько трудами самих граждан, но именно здесь, за пределами города, решается, а точнее, складывается его судьба, его будущее. Субурбия, родина среднего класса и самое надежное средство «делюмпенизации» общества, до сего времени в России – вне закона, т.е. формируется стихийно и бесконтрольно и не признается значимым явлением, нуждающимся в комплексном осмыслении и управлении.
Конечная точка исхода из города и место остановки на пути в большой город приходятся на субурбию, численность населения которой, род занятий и образ жизни существенно изменились за прошедшие два десятилетия. Превращение дач в места круглогодичного проживания, а деревенских домов – в подобия коттеджей быстро дополнились активным освоением полей вдоль немногочисленных асфальтированных дорог. Разваливающиеся и лишенные признаков современного жилья строения упорно соседствуют и делят скудную инфраструктуру с новыми псевдоевропейскими «деревнями».
Российская субурбия – место непрекращающегося соперничества большого города и соседствующих с ним областей и районов, лишенное, в итоге, адекватного территориального планирования, эффективного управления и ответственного бизнеса. Если ничего не менять, бесконтрольное строительство отдельных домиков и даже «жилых массивов» покажется простительной шалостью, когда дело дойдет до огромных «аутлетов» и промышленных предприятий.
Легализация российской субурбии, превращение российского загорода в «пространство мечты» способно излечить от множества недугов и сам российский город. Инструменты и средства достижения этой цели очевидны и сводятся к простой формуле: «земля и дороги». Недоступность земли под строительство усадебных домов с инфраструктурой, земли, отводимой в соответствии с неким замыслом и на понятных основаниях – абсурдная особенность российской жизни. Искусственное поддержание «земельного голода» – первая причина отсутствия доступного жилья.
Ежегодный отвод под застройку, нескольких тысяч квадратных километров новых территорий, что в масштабах огромной страны кажутся каплей в море, тем не менее, не решает задачу.
Субурбия живет дорогами и транспортом, в том числе – общественным. Развитие эффективной системы современного пригородного и загородного сообщения – практически новая для России задача. Ключ к решению в «перезагрузке», переносе внимания большого бизнеса, большой власти со строительства и продажи домов на строительство и продажу дорог и инфраструктуры. Дома появятся сами, как появились на российских просторах автомобили, о которых двадцать лет назад мы могли лишь мечтать.
