Твердыня франкистской классики: Рабочий университет Хихона

Фантастическое произведение 1950-х может многое напомнить знатоку современной московской архитектуры. А знатока истории архитектуры провоцирует к разнообразным размышлениям.

29 апреля 2014

Исследование

Наследие

Эссе, посвященное удивительному и не слишком известному памятнику, открывает серию публикаций, которую мы планируем посвятить истории архитектуры. Серия – совместный проект Архи.ру и нового направления «Истории искусства» исторического факультета Высшей школы экономики. Преподаватели ВШЭ будут время от времени делиться с нашими читателями своими размышлениями об известных и не очень памятниках мировой архитектуры.

Здесь и сейчас – Лев Масиель Санчес размышляет о смысле и особенностях страннейшего произведения времени послевоенного правления генерала Франко в Испании. Сама по себе франкистская архитектура (впрочем как и проекты Муссолини) сопоставима со сталинской Москвой, но лишь в самых общих чертах: тоже тоталитарная и тоже классика. Приглядевшись, здесь можно разглядеть и более свежие аллюзии. Между автор очерка смотрит на ансамбль как историк и интерпретатор. Итак, перед Вами гигантский комплекс, построенный идейным противником модернизма Луисом Мойя Бланко.

zooming — Рабочий университет Хихона, вид с высоты птичьего полета. Фотография: lugaresconhistoria.com

***

О Северной Испании редко вспоминают в связи с искусством ХХ века. Ее образ – заповедник древности и средневековья. Здесь в пещере Альтамира нашли самые знаменитые в мире доисторические росписи. Здесь в Астурии уцелели самые важные дороманские постройки Европы. Наконец, по этим землям пролегал главный паломнический путь европейского средневековья – путь св. Иакова (по-испански Сантьяго), на край тогдашней Европы, в галисийскую Компостелу. Но есть здесь и великая архитектура ХХ столетия, одно из ее грандиозных и забытых достижений. Речь идет о Рабочем университете города Хихон (Астурия), чья площадь (270 тыс. м²) делает его крупнейшим зданием Испании.

Рабочие университеты, которых было создано более двадцати – один из ключевых социальных проектов франкизма. Хихонский университет стал не только первым, но и самым крупным зданием подобного рода. Его строительство в трех километрах от центра города длилось с 1948 по 1957 год. Автор проекта – Луис Мойя Бланко (1904–1990), критик модернизма и образованнейший традиционалист, прославившийся своими мадридскими постройками 1940-х – Музеем Америки и храмом Сан-Агустин.

Замысел университета можно охарактеризовать как идеальный город. Снаружи он и видится городом – несимметричным скоплением зданий, над которыми возвышается башня со шпилем. Большая часть корпусов растянута в длину, их фасады довольно монотонны, что подчеркивает сходство с Эскориалом – загородным монастырем-дворцом короля Филиппа II, ставшим символом испанского абсолютизма, особенно актуальным в традиционалистскую и недемократическую эпоху франкизма. Однако прямых отсылок к формам Эскориала в Хихоне нет; напротив, он включает в себя и круглый в плане монастырь (напоминающее то ли Колизей, то ли жилой дом китайской народности хакка), и кусок римского акведука, и еще много чего другого. При общем единстве стиля, облик и детали зданий заметно отличаются друг от друга, что подчеркивает идею растущего и отражающего смену эпох города. Композиции фасадов во многом близки эстетике модерна, его конструктивной и романтической версий. Сходство с последней усилено облицовкой стен необработанным камнем, сразу напоминающим предвоенные финские постройки Элиэля Сааринена и Ларса Сонка.

Центр ансамбля – закрытый главный двор. Вход в него – под башней, через квадратный вестибюль, окруженный коринфской колоннадой – самой, пожалуй, классической частью ансамбля. Далее следует огромный двор, напоминающий «сплошной фасадой» зданий с невысокими башенками главные площади (Plaza Мayor) испанских городов. Но в отличие от них в центре композиции – не конный памятник монарху, а круглый храм. И зритель-посетитель оказывается вдруг не в Испании, а в идеальном городе итальянского Возрождения, словно бы только сошедшем с одной из прекрасных ведут конца XV в. Сам же Мойя сравнивал свой двор с венецианской площадью Сан-Марко – здесь так же несимметрично расположены здания, и так же над ровными горизонталями фасадов царит тонкая высокая башня. Наслоение образных ориентиров – не случайность, но принцип работы. В ансамбле Хихона каждый элемент – согласно столь милым сердцу средиземноморского человека заветам барочной риторики – ни в коем случае не может указывать на что-то одно, определенное. Напротив, он должен говорить сразу о нескольких вещах, превращая, таким образом, хаос бытия в легкую сеть из серебряных нитей намёков и золотых узлов смыслов.

Вернемся к башне, возвышающейся левее храма над одним из корпусов. Ее высота 117 метров, так что она заметно превзошла свой образец – символ Севильи и знаменитую на всю Испанию Хиральду (Хиральда – колокольня Севильского кафедрального собора, перестроенная в XVI веке из минарета конца XII века. Вместе со скульптурой Победы Веры ее высота – 104 метра). Между тем при общем сходстве хихонская «Хиральда» не имеет ничего общего с минаретом, ее архитектура – целиком европейская, а верх оформлен в виде римской триумфальной арки.

Римская тема вообще доминирует в облике всех построек главного двора. В центре площади – храм, кажущийся круглым, но на самом деле овальный. Его массивный нижний ярус оформлен чередующимися нишами и колонными выступами, так же, как в одном из самых знаменитых зданий древнеримского «барокко» – так называемом храме Венеры в Баальбеке. Фасад театра на одной из боковых сторон двора решен по образцу библиотеки Цельсия в Эфесе, другого шедевра древнеримского барокко. Находящийся напротив него патронат намекает своей выдвинутой вперед колоннадой на библиотеку императора Адриана в Афинах. Трудно сказать, случайно ли в контексте университета обращение к двум знаменитым античным библиотекам? Двигаясь дальше в этом направлении, можно уподобить хихонскую башню александрийскому маяку и вспомнить александрийскую библиотеку…

Интересно, что, при прекрасном знании классики, Луис Мойя не классицист по духу. Ему чуждо точное повторение образцов, как чужд и сам легкий и сдержанный дух классики. Он перекладывает ее на свой испанский язык, суровый и выразительный. Пропорции его колоннад приземистые, детали – обобщенные, даже огрубленные. Колонны выглядят как остроумные цитаты, а не как органическая часть языка. И колорит совсем не античный: красногранитные колонны имеют серые базы и капители, и всё это – на фоне желтоватого необработанного камня стен.

Особенно насыщен аллюзиями интерьер храма. Его овальный купол уподоблен римской церкви Сан-Карло алле Куаттро Фонтане (1638–1641), гениальному творению Борромини. Наслоение на нем «готических» перекрещивающихся арок – отсылка к сводам и куполам туринских храмов Гварино Гварини, но одновременно и к ротонде в Торрес-дель-Рио в Наварре, испанской вариации эпохи Крестовых походов на тему иерусалимского храма Гроба Господня. Алтарная сень из четырех эффектных колонн напоминает о раннехристианских базиликах и также о балдахине Бернини в римском соборе св. Петра. Пояс небольших эдикул, идущий по кругу всего храма – намек на Римский пантеон.

Мойя придумал для своего храма неожиданные кафедры – они устроены в двухъярусных цилиндрических объемах по сторонам от алтарного пространства. Интересно, что такие же объемы фланкируют и западный вход, но там в них включены ведущие в верхний ярус винтовые лестницы. А два спиралевидных объекта по сторонам от входа – это очевидный намек на описанные в Библии две витые колонны, Яхин и Боаз, стоявшие у входа в иерусалимский Храм царя Соломона. Таким образом, Мойя уподобляет свой храм ветхозаветному, то есть возводит его к архетипу Храма. Оригинальность его приема состоит в том, что он перенес колонны вовнутрь. Случайно ли это? Очевидно, что нет, также как очевидно и то, что вторая кафедра практически не нужна, и служит только для симметрии. Мне кажется, что замысел состоял в том, чтобы сопоставить во внутреннем пространстве храма четыре цилиндрических объема. И полагаю, что они отсылают к расположенным так же по диагонали четырем экседрам Софии Константинопольской. Только в Хихоне он «вывернуты» внутрь – что лишь добавляет постмодернистской иронии к этой ассоциации. Обращение это не удивительно, поскольку образ Софии был популярен в архитектуре 1920-х – 1950-х годов: к примеру, на нее ориентируются церковь Сент-Эспри в Париже (1928–1935, Поль Турнон) или Дворец изящных искусств в Мехико (достройка 1931–1934, Федерико Мистраль). На воспоминание о Софии указывают и большие застекленные оконные проемы боковых стен хихонского храма с их зеленомраморными переплетами.

Итак, Мойя умудрился уподобить университетский храм сразу всем великим храмовым зданиям европейской цивилизации – ветхозаветному Храму, Пантеону, Софии Константинопольской и храму Гроба Господня.

Несмотря на имперский размах заказа, университет Хихона и его интеллектуальная архитектура не были манифестом франкистского зодчества. Главное его произведение – Долина павших (1940–1958, Педро Мугуруса, Диего Мендес) – обращено исключительно к патриотическому образу Эскориала, который усилен укрупненными монолитными формами, лишенными изысканной барочной риторики. Не вписывается Мойя и в европейскую неоклассику, при всей ее широте – от почти религиозной серьёзности Ивана Жолтовского до остроумной легкости Йоже Плечника. По духу всеядного интереса ко всей мировой архитектуре и свободе в работе с ее формами университет Хихона скорее можно сблизить со Стокгольмской ратушей Рагнаре Эстберга и Казанским вокзалом Алексея Щусева, то есть с высочайшими достижениями традиционалистской архитектуры начала ХХ века. Достойное соседство!

Совместный проект Архи.ру и направления «История искусств» ист. ф-та ВШЭ

29 апреля 2014

Похожие статьи