Конкурс PermMuseumXXI организаторы называют самым амбициозным в Новой России, и для этого есть все основания. Это первый открытый архитектурный конкурс, организованный для России, в котором наравне участвовали российские и иностранные архитекторы, в том числе и «звезды». Первый тур конкурса был проведен летом – тогда эксперты рассмотрели более 300 портфолио архитекторов из 50 стран, и выбрали из них 25 мастерских, которые участвовали во втором туре – собственно, проектировали музей. Для этих архитекторов устроили поездку в Пермь, показали коллекцию, для которой они будут проектировать.
Музей должен стать знаковым объектом, преобразить унылую часть города, привлечь туристов. Словом, стать «пермским Бильбао». Председатель жюри Петер Цумтор однако усложнил задачу: согласно его убеждению, такой конкурс должен не только создать знаковый объект, но и открыть новые имена – способствовать продвижению молодых дарований. Таким образом в идеале должен был возникнуть знаковый объект по проекту не-звезды, точнее, будущей звезды.
Итак, 24 марта были вскрыты конверты с результатами голосования, и оказалось, что два объекта набрали одинаковое количество баллов. Поэтому вместо первой ($100 000) и второй ($ 70 000) премий присудили одну общую на двоих, сложив награду и поделив пополам – каждому по $ 85 000. Равноправными победителями стали Борис Бернаскони и Валерио Олджати. Кто из двух победителей будет проектировать дальше и строить, неизвестно. По словам директора Ц:СА Ирины Коробьиной, заказчик, министерство культуры Пермского края, взял тайм-аут и размышляет, как именно поступить.
Проект швейцарского архитектора Валерио Олджати представляет собой башню, причудливый силуэт которой составлен из семи или восьми прямоугольных ярусов различной ширины, нанизанных на общий стержень. Все фасады расчерчены одинаковыми полуовалами, похожими на гигантскую уплощенную бахрому. Эта форма также напоминает дворец Алворада Оскара Нимейера, и еще больше – нечто советское. Можно подумать, что здесь был взят за основу собирательный образ брежневского музея, размножен в различном масштабе, а потом эти клоны поставлены друга на друга в произвольном порядке – получилась своего рода нерегулярная пирамида. Но здание достаточно высокое (многие другие проекты прижимаются к земле), а из больших окон открываются виды на пермские окрестности, на город и реку Каму.
Говоря об этом проекте, Петер Цумтор сразу признался, что все российские члены жюри возненавидели его с первого взгляда. Затем, отвечая на вопрос журналиста Сергея Хачатурова – по каким принципам выбрали эту пагоду? – Цумтор сказал, что здание «растет как дерево» и открывает виды вокруг себя. Вероятно, заметил председатель жюри конкурса, русские увидели в нем нечто из советского прошлого. Российские члены жюри, сказал он, назвали его кичем, сам же Петер Цумтор считает его своего рода провокацией.
«Я думал, русским понравится…» - произнес председатель жюри, и добавил: вероятно, так сказывается разница в мышлении европейцев и русских. От себя заметим – здесь скорее сказалось представление европейцев о России, как о чем-то советском, серьезном, но орнаментальном. Орнаментально-серьезном и к тому растущем как дерево, то есть без особенных правил, эдак по-восточному. Французский реставратор XIX века Виолле-ле-Дюк, например, прямо возводил русские купола и «горки кокошников» к индийской архитектуре. Ну а здесь – если «пагода» – что-то советско-китайское получается. Кто-то в зале сказал – намек на ближайшее будущее…
Такое представление о Сибири не кажется результатом очень тонкого погружения в контекст. Оно скорее находится на уровне уверенности в том, что «снега там много».
Петер Цумтор, однако, по ходу рассуждений о контексте высказал интересную идею – построить для пермской коллекции деревянной скульптуры, которая составляет главное сокровище музея отдельное небольшое и камерное здание. Идея представляется очень красивой, но вот только она не была заявлена в условиях конкурса. Если вынести из пермской коллекции ее главное сокровище в другое здание, то что тогда останется? ЦДХ?
Равноправный победитель – Борис Бернаскони – хорошо известен в Москве, в основном, концептуальными приколами. На прошлогодней Арх-Москве он показал музей Церетели в виде памятника Петру I, забранного в стеклянный параллелепипед, годом раньше дом-матрешку. Сейчас он занимается дизайном экспозиции первой московской биеннале архитектуры. Архитектор, определенно, имеет имя, но не имеет заметных построек. В этом смысле победа (пусть даже пол-победы) на пермском конкурсе Ц:СА для Бернаскони – важное событие, и оно хорошо отвечает программе Цумтора по продвижению новых имен. Из российских участников, во всяком случае, Борис Бернаскони – самый молодой (сейчас ему 37).
Пермский музей в интерпретации Бориса Бернаскони – светящийся ночью параллелепипед. Один из его торцов обращен к реке – проект включает комплексное обустройство прибрежной зоны, превращение ее в полноценную набережную (что было названо одним из важных достоинств). Вдоль «длинных» сторон тянутся широкие и протяженные симметричные пандусы, выводящие посетителей на кровлю. Отличительная особенность проекта – он включает в интерьер музея железнодорожные пути, устраивая внутри станцию, с которой посетители, по-видимому, будут попадать непосредственно в музей. Этот подход, напоминающий аэропорт, вызвал сомнение присутствовавшего на пресс-конференции журналиста Григория Ревзина, который попытался выяснить, не запрещен ли такой эксперимент российскими стандартами проектирования. На что Ирина Коробьина процитировала Петера Цумтора «законы пишутся для людей, и их надо исправлять, если это требуется».
Третью премию ($ 50 000) присудили Захе Хадид, продемонстрировав предпочтение молодым в ущерб признанным «звездам». Ее проект, как и всегда, очень пластичен, но как-то более сдержан и спокоен, чем обычно: узнаваемая гибкая форма свернута в строгое овальное кольцо. Такая «скромность» кажется реакцией на позицию Петера Цумтора, который – и он повторил это вновь на пресс-конференции – против обезличенной «звездной» архитектуры, за местный колорит и контекст. Что, кстати, было одним из критериев выбора, озвученных жюри.
Пример Хадид показателен. Итога второго тура демонстрируют любопытную тенденцию – жюри очень прохладно отнеслось к криволинейности. Красиво, гибко нарисованный проект Асимптоты ограничился поощрительной премией, блистательная Заха свернулась в клубок и заслужила третье место, первую премию поделили отчаянно-прямоугольные проекты. Прямо-таки декларативно прямоугольные. Что это – смена стилевых приоритетов? Или мнение иностранцев о российском контексте, а россиян о себе? Тоска по авангарду, о которой говорил Юрий Гнедовский? Сложно сказать почему, но модная дигитальность вдруг оказалась в загоне. Возможно, она представляет тот самый интернациональный стиль, от которого предостерегал Петер Цумтор.
О другом критерии упомянул Александр Кудрявцев – предпочтение, помимо прочего, отдавалось «реализуемым» проектам. Вероятно, поэтому проект Тотана Кузембаева в виде моста-радуги, перекинутой с берега на остров посреди Камы, получил лишь поощрительную награду. Хотя он, на мой взгляд, как раз мог бы оказаться знаковым: ясный образ насыщен эмоциями и смыслом – радуга, как известно, символизирует надежду, в данном случае ее можно было бы интерпретировать как надежду на возрождение города. Символ, правда, очень уж известный, что, по-видимому, также помешало проекту победить.
Второй иностранный член жюри, директор музея МАК Петер Ноевер, прокомментировал его работу следующим так: «хорошо, что я жив остался» и намекнул на крайне напряженное обсуждение, а также на то, что кворум набрали с трудом, так как несколько заявленных судей отказались. Выяснилось, что в жюри не участвовал сославшийся на болезнь Арата Исодзаки, директор Эрмитажа Михаил Пиотровский, который прислал свое мнение по электронной почте – жюри, однако, отказалось учитывать голос по почте, сосредоточившись на очном обсуждении работ. Не участвовал в работе Министр культуры Пермского края Олег Ощепков, которого в этот период сняли с должности. Вместо Пиотровского голосовала директор Пермской картинной галереи Надежда Беляева, а вместо Олега Ощепкова – сенатор Сергей Гордеев, основатель фонда «Русский авангард». Архитектор из Нидерландов Бен Ван Беркель отказался за три недели до начала и его никем не заменяли. По утверждению директора Ц:СА Ирины Коробьиной, все замены были проведены в соответствии с законодательством и следовательно, кворум был.
Еще Петер Ноевер сказал: «мне грустно, что мы не смогли дать ясную рекомендацию», и это действительно грустно. Можно порадоваться за обоих финалистов второго тура, но за ним неминуемо вырисовывается третий тур. Проекты несовместимы, это так или иначе признали и Ноевер и Цумтор. О том, чтобы делать музей сообща, тоже нет речи. Как бы восходящие звезды не остались на бумаге. Что-то там еще решит заказчик, краевое министерство и администрация, состав которой обновился как раз приблизительно тогда, когда работало жюри конкурса.
