Критика капитала изнутри

Выступая на Второй московской архитектурной биеннале, Питер Айзенман не стал перечислять свои достижения, а вместо этого раскритиковал господствующее ныне архитектурное направление, назвав его «поздним стилем», и представил слушателям свою текущую теоретическую позицию, не лишенную изрядной доли левизны.

31 Мая 2010

Репортаж

Знаменитый архитектор, один из главных теоретиков архитектуры современности приехал в Москву по приглашению журнала AD. Это его первый визит в Россию, и он посетовал на то, что слишком долго собирался сюда, а также на то, что среди его студентов (он всю жизнь активно преподает) совсем нет россиян. При этом он признался в большом интересе к русскому архитектурному авангарду и похвастался, что обладает крупнейшим частным собранием советских журналов и книг по архитектуре 1920-1930-х годов: прочесть он их не может, так как не знает русского языка, но его вдохновляют опубликованные там чертежи проектов.

Эти слова — вероятно, обязательная для любого гостя дань уважения хозяевам — стали единственной нейтральной частью выступления Айзенмана. Все остальное удивляло, озадачивало или же вызывало сильный эмоциональный отклик — что выражалось в постоянных взрывах аплодисментов. Скорее всего, оратор на это и рассчитывал: как он признался, в своей педагогической практике он задает студентам вопросы, а не «учит» их в прямом смысле слова, и в Россию он приехал в первую очередь как преподаватель. В отличие от обычного содержания лекций знаменитых архитекторов — рассказа о новых или ключевых своих работах (которые, как правило, аудитория и так хорошо себе представляет) — он начал свою лекцию с теоретической части, посвященной взаимоотношениям капитала и архитектуры, и влиянию этих отношений на стиль. Этот текст по духу больше напоминал статью для специального журнала, чем устный доклад, и Айзенман зачитывал его медленно, почти диктуя. Но даже неспешность его речи не помогла переводчикам на русский успешно справиться со своей задачей, что в итоге привело к тому, что архитектор сжалился над ними и раньше, чем планировал, перешел к «иллюстративной» части. Однако, даже в таком сокращенном и незаконченном виде его теоретическая позиция вызвала много вопросов (к чему он сам, скорее всего, и стремился).

Для Питера Айзенмана привычно рассматривать архитектуру как критику того или иного понятия или явления, в данном же случае он противопоставил ее дизайну (не уточнив, впрочем, имеется ли в виду собственно дизайн или же проектирование в целом) — «слуге» капитала, сделав отсюда вывод, что архитектура по своей сути есть критика капитала. При этом досталось и вечному «противнику» архитектора — постмодернизму: оказалось, что это направление особенно нацелено на обслуживание капитала, и, так как дизайн и капитал распространяются синхронно, вместе они проникли в Россию (вероятно, Айзенман имел в виду 1990-е годы).

От этих отвлеченных «левых» рассуждений архитектор перешел к стилевым вопросам: это предполагалось самим названием его лекции — «Поздний стиль», что является отсылкой к труду Теодора Адорно. Модернизм как авангардный разрыв с традицией, считает Айзенман, не соответствует современной культурной ситуации. Точнее, для возникновения такого же революционного «нового модернизма» сейчас нет условий (а архитектура всегда реагирует на изменения в культуре), поэтому характерное для раннего модернизма формальное единство сменилось теперь разнообразием «позднего стиля»: бесконечными экспериментами с формой, ее многослойностью и нестабильностью, появлением «параметрического экспрессионизма». Произведения «позднего стиля» существуют сами для себя, не отражая текущий момент, хотя им же порождены (!). Они, в отличие от работ модернизма, зависящих от существующих условий (что и привело их к упомянутому выше краху, если следовать логике Айзенмана), не переводят дух времени — Zeitgeist — в архитектурную форму и отрицают потенциал авангарда. Подобная закрытость и отрыв от действительности, как считает архитектор, выгодны их главному заказчику — капиталу. В качестве образцовых представителей «позднего стиля» и, соответственно, своих идейных противников Питер Айзенман назвал Фрэнка Гери и Заху Хадид. Это несколько удивляет, так как их скорее можно причислить к его товарищам по лагерю деконструктивистов, и с их проектами у его собственных творений гораздо больше общих черт, чем различий.

Порассуждав о теории, Питер Айзенман обратился к практике, представив публике только один свой проект, зато самый новый и крупный: ансамбль «Города культуры Галисии» в Сантьяго-де-Компостела, находящийся сейчас на стадии реализации. Этот безусловно впечатляющий комплекс из шести зданий общей площадью 93 тыс. м2 должен создать в городе, известном в первую очередь как паломнический центр, «синдром Бильбао» и привлечь туда туристов со всего мира. Если даже проигнорировать призрак капитала, встающий над этим проектом (как в аспекте его сверхзадачи — зарабатывания денег, так и в аспекте воплощения: это сооружение было бы невозможно возвести без вложения частных средств, в частности, финансовой группы Caixa), остается открытым формальный вопрос. Воплощая свой оставшийся неизменным с 1970-х годов творческий метод — «изъятия» объема здания из поверхности земли — Айзенман превратил «Город культуры Галисии» в вариацию на тему холмистой местности, где расположен Сантьяго-де-Компостела. Очертания отдельных построек и их частей, а также пересекающие их снаружи и внутри декоративные полосы подчинены сетке топографических и топологических линий, а также линиям средневековых дорог (в том числе, и троп пилигримов), пролегающих на этом участке, и обычной прямоугольной сетке. Такую сложную систему формообразования архитектор смело противопоставляет работам коллег: выходит, что у него получается «настоящая» архитектура — критика капитала, а они и им подобные вдохновляются смятыми в комок листами бумаги (эта достойная ярого противника современной архитектуры принца Чарльза метафора, прямо скажем, не делает Айзенману чести), хотя, к примеру, Заха Хадид часто выводит свои проекты из сложных математических выкладок, что кажется ни чем не хуже его собственных методов. Также эти представители «позднего стиля», якобы, играют на руку капиталистам, хотя сложно вообразить себе реализацию на государственные средства и, тем более, в социалистической стране его далеких от функциональности (это качество Питер Айзенман давно назвал одним из ключевых принципов деконструктивизма вообще и своего творчества в частности) и потому весьма дорогих проектов: так, в том же «Городе культуры» «ложные» каменные крыши построек скрывают под собой настоящие перекрытия, чтобы их плавные очертания не были испорчены вентиляционными выходами и другими техническими деталями, а все стеклянные панели фасада музейного корпуса имеют разную форму — хотя автор утверждает, что это вовсе не удорожило строительство, ему сложно поверить. Учитывая все вышесказанное, сложно не заметить значительного разрыва, пролегающего между теорией и практикой этого архитектора.

В финале своего выступления Айзенман ответил на вопросы аудитории, и в этот момент парадоксальность и противоречивость его высказываний, присутствовавшая изначально, возросла многократно. Приведя в пример свой «Город культуры», он назвал свои работы гуманистическими — ведь они сочетают в себе разные материалы и масштабы — одновременно отметив, что если зритель воспринимает его архитектуру как критику гуманизма, функциональности и других дорогих его сердцу ценностей, если она вызывает у него беспокойство, то это соответствует его замыслу: архитектура должна заставлять задуматься и вызывать вопросы. Также «психологическим» был его ответ на вопрос об учителях: он назвал троих из многих — Колина Роу, Манфредо Тафури и Жака Деррида — и добавил, что хороший учитель сам вручает ученику метафорический нож, которым тот в итоге должен убить его. Судя по тому, что все трое к концу своей жизни перестали общаться с Айзенманом, вероятно, все произошло, как должно было, заключил архитектор с удовлетворением.

При этом Айзенман ограничился весьма туманными и тривиальными заявлениями относительно самой архитектуры: она должна быть «в сердце» в отличие от технических приемов, которым место «в голове», а для того, чтобы стать хорошим архитектором в масштабе своей страны, надо изучать историю национальной архитектуры (неожиданно слышать это от представителя деконструктивизма, возможно, наименее национального из всех архитектурных направлений), но самый главный вопрос, по мнению Питера Айзенмана, это «что есть архитектура» — не ответив на него самому себе, нельзя стать архитектором, но беспокоится не о чем: это дело времени, ведь мало кому удается сделать это, не достигнув возраста 40–50 лет. Также, говоря о важности теории, о приоритетной роли идеи в творчестве, он все же перечислил архитекторов (и по совместительству теоретиков), кем восхищается: Андреа Палладио, Николя Леду, Ле Корбюзье, Роберта Вентури и Рема Колхаса.

Во время выступления Питер Айзенман назвал себя «архитектором из космоса» и признался, что даже соотечественники нередко его не понимают. Надо признать, что в московской лекции этот «инопланетный» пафос проявился особенно сильно, придав его рассуждениям почти «нечеловеческий» аспект. Местами приближаясь по степени многозначительной запутанности к речениям гуру, его слова требуют толкования — и даже не одного, а нескольких (по возможности, противоречащих друг другу). Что заставляет заподозрить: а не пришел ли знаменитый теоретик, критик постмодернизма и идеолог деконструктивизма к стадии своего собственного «позднего стиля», к тому моменту, когда свет истины виден только ему одному, и никак не возможно объяснить окружающим, в какую сторону следует идти, чтобы преодолеть очередной архитектурно-стилевой кризис — то ли прямо, то ли налево…

31 Мая 2010

Похожие статьи