Простой неоклассический строй и уплощенный рельеф, ортогоальность крупных прямоугольных окон, а также характерный для дореволюционной неоклассики серый цвет – все эти черты мастера межвоенной эпохи унаследуют от передовой архитектуры 1900-10-х. Роскошные дореволюционные здания не просто будут заняты новой властью, но на их архитектуру будет ориентироваться новый советский стиль. Особенно ясно эстетика 1930-х ощущается в московских зданиях 1910-х в районе Китай-города, их стиль невозможно еще именовать «пролетарской классикой», более того архитектура 1930-х часто была ретроспективнее зданий эпохи протоардеко.
Первые примеры пластической фантазии, не связанной с греко-итальянским каноном относятся в отечественной архитектуре не к 1930-м, но к 1910-м гг, когда подобное упрощение, супрематизация декора еще не была связана с пролетарской идеологией. Так ордер в доме Северного Страхового общества (1909) завершается квадратной нишей со скульптурой, в доме Московского купеческого общества (1909) ордер с капителью-шайбой увенчан аркой, шедевром московского протоардеко стал корпус Строгановского училища (1913). Молодые архитекторы прекрасно знали подобные примеры обновления и супрематизации формы.[3] Это были последние новации дореволюционного стиля, которые понадобятся не после революции, но в 1930-е. И неслучайно, что созданные в эстетике «заготовки, хранящей в себе деталь» (то есть кубистского обобщения формы), кронштейны Дворца изящных искусств в Брюсселе (арх. В.Орта, 1922) близки пластике жилых домов И.А.Голосова в Москве. В 1930-е мастера будут в первую очередь обращаться не к идеям авангарда 1920-х, но к пластической свободе 1910-х, последним предвоенным архитектурным новациям, отечественным и зарубежным.
Стиль рубежа 1900-10-х не был уже связан с традиционными европейскими языками – средневековым и классическим, это был разнообразный пластический эксперимент, бескорыстное формотворчество. В Петербурге в зданиях Азовско-Донского банка (1909) и Московского отделения Петербургского Международного Коммерческого банка (1910), Северного Страхового общества (1909) и Деловом дворе у Варварских ворот (1911), доме Экономического общества офицеров (1911), в доме Московского Купеческого общества (1909) и корпусе Строгановского училища (1913) ощутимы даже не столько черты советского стиля 1930-х, но особая трактовка формы, потенциал к решению задач межвоенного времени. Эта архитектура не восходила к флорестичному модерну 1890-1900-х и не предваряла собою модернизм, но именно она, количественно не доминирующая, стала прямым прототипом для стиля межвоенного времени – ар-деко. [илл. 2, 3]
До революции эстетика протоардеко еще не была единственной целью мастеров, но уже была вовлекающей в себя модой, распространенной на творчество множества архитекторов. В петербургской архитектуре рубежа 1900-10-х черты протоардеко можно заметить – в Торговом доме Гвардейского экономического общества (1907), здании Второго общества взаимного кредита (1907 и доме А.С.Обольянинова (1907), домах Е.И.Гонцкевича (1910) и Р.И.Бернштейна (1910), банке «И.В.Юнкер и Ко» (1910), здании Германского посольства (1911) и гостинице Астория (1911), Втором Доме городских учреждений (1912) и торговых рядах «Новый Пассаж» (1912), домах М.А. фон Гук (1912) и А.Е.Бурцева (1912), домах Е.П.Михайлова (1913) и А.Л.Сагалова. (1913), доме Н.П.Семенова (1914), а также в работах Сааринена 1910-х, в частности вокзалах в Хельсинки и Выборге (не сохр.). [илл. 4]
Отечественное протоардеко не было непосредственно связано с другими течениями 1900-10-х, флорестичным модерном и неоклассикой, это был всплеск игривого декоративизма, готового превратиться в ар-деко, но не в полной мере реализовавшего свой потенциал. Фантазия дореволюционной архитектуры не была близка стилю 1930-х, но она предвещала стиль ар-деко – так торец дома фон Гук решен на контрасте изысканный вазы и геометризованной ниши, ступенчатых кронштейнов. После революции отечественная архитектура уже не могла быть так элегантна, но стремилась к этому вопреки типизации, усиливавшей в 1930-50-е свое давление на мастеров. [илл. 5]
Отказ от палладианского канона в рисунке ордера происходит в отечественной архитектуре вне связи с социально-политическими процессами, супрематическая революция происходит до общественных потрясений 1917 г. Не модерн, но именно эта архитектура - суровый ордер Беренса, русты Перетятковича из серого гранита, супрематизированная неоклассика Лидваля (Здание Второго общества взаимного кредита, 1907) и Белогруда (дома Гонцкевича, 1912 и Розенштейна, 1913) – повлияет на стиль 1930-х. Эскизная, «деакадемизированная» подача архитектурной темы будет мощной альтернативой академизму Лялевича и Жолтовского как до революции, так и после.
Широту стилевого диапазона 1910-30-х как-бы анонсирует дом Р.А.Дидерихса в Петербурге (1912), его фасад остро сопоставляет супрематизированный и аутентичный ордер, неоклассику и ар-деко. Римскость «пролетарской классики» 1920-30-х восходила к классической традиции, приемы супрематизации - к новациям протоардеко. Супрематизированная неоклассика (от проекта Дворца Труда Троцкого, 1923 до проекта НКТП Фомина, 1934) восходила к различным новациям дореволюционной архитектуры – и к упрощенному ордеру Беренса, и к линии брутальной архитектуры, уникальной в мировом контексте и в 1910-е, и в 1930-е (работы Белогруда, Перетятковича 1910-х, Фомина, Троцкого, Катонина 1930-х). [илл. 6]
Советская архитектура 1920-30-х стремилась воплотить пролетарский дух эпохи, и ответом социальным и экономическим потрясениям стали огрубленность, простота ее форм. Однако не стала ли и революция 1905-07 поводом для супрематизации рубежа 1900-10-х? Какая сила заставила упрощать памятники протоардеко, например, оставлять ордер без капителей в домах Р.И.Бернштейна (1910), Ф.М. и М.М. Богомольцев (1912), супрематизировать пьедесталы в доме С.М.Липавского (1912)? Канеллированные пилястры и кессоны, тюбистичный и антовый ордер – все эти приемы стиля 1930-х возникают еще до революции, но это были новации европейской архитектуры и мотивы их появления были абстрактны, визуальны.
Приемы межвоенной эпохи возникают сперва как аполитичные, внутрипрофессиональные новации протоардеко. В 1920-30-х мастера стали возвращаться к тюбистичному ордеру в посольстве Германии Беренса (1911) и берлинском Народном театре О.Кауфманна (1914), антовым портикам Зала в Хеллерау Тессенова (1910) и павильона Хоффмана в Риме (1910).[4] И это было не случайное, но естественное продолжение работы, прерванной Первой мировой войной.[5] После ее окончания тяга к визуальному обновлению, упрощению архитектурного языка (инициировавшему возникновение еще в 1910-е антового и тюбистичного ордера) соединилась с экономностью межвоенной эпохи, ордер 1910-х становится приемом ар-деко, как интернационального стиля. И в тоже время, ордер 1910-30-х восходил к архаическому, доклассическому опыту - антовому ордеру храма Хатшепсут, тюбистичному ордеру гробницы Пекаря в Риме.
Лестница Гранд Пале на выставке в Париже 1925 г Ш.Летросне была решена антовым ордером и, восходя к новациям Тессонова, Хоффмана, безусловно сформировала стиль библиотеки им. В.И.Ленина. [6] Малый ордер Дома Коллекционера П.Пату, воспроизводя ордер гробницы Пекаря, не был по пропорциям похож на грандиозный тюбистичный ордер дома Динамо Фомина, но снова, после многолетней паузы, напомнил о новациях протоардеко (в первую очередь, об ордере Беренса) и их исторических истоках.[7] Восходили к архаическому опыту и канеллированные пилястры 1910-30-х.[8] И именно международный интерес межвоенного времени к ордеру 1910-х, воплощенный в павильонах выставки 1925 в Париже, позволяет считать работы Фомина и Щуко, Лангбарда и Левинсона, Троцкого и Катонина не просто «пролетарской классикой», но ар-деко.[9]
Символом эпохи 1920-30-х стали небоскребы США, однако вовлечена в орбиту ар-деко была и супрематизированная неоклассика. Монументальность творений Фомина и Пьячентини, Левинсона и Щуко придавала лаконизму их работ отчетливый оттенок архаичности, такой была и архитектура 1910-х. Мода 1910-30-х на аскетичные новации супрематизма обрела в египетских храмах необходимые имперские истоки.[10] Это была сознательная работа на стыке традиции (априори декоративной) и новой, предельно абстрактной формы, символом подобного компромисса стал Дворец Цивилизации в Риме (1939).
Египетская архитектура способствовала обновлению или точнее архаизации ордера, она была источником различных пластических приемов, но не стиля.[11] Карнизы-выкружки, антовый ордер без баз и капителей храма Хатшепсут, капители-цветки папируса храмов в Луксоре и Карнаке, а также сочетание четкого геометризма аскетичных форм и уплощенного рельефа, особая округленность древнеегипетской пластики (как и в буддийской скульптуре) – все это, эстетически столь удаленное греко-итальянской традиции, формировало спектр возможностей ар-деко.[12] После открытия (предчувствия) стилевых горизонтов кубизма и супрематизма, ар-деко 1920-30-х стало инерцией монументализма и декоративизма, и одновременно намеренным поиском альтернативы ордеру. [илл. 7]
В 1900-10-е на смену флористическому модерну шла мощная волна не просто неоклассического монументализма, но новая, ардекоизированная архитектура. Работы 1900-10-х Й.Хоффмана и Г.Тессенова, П.Беренса и Э.Сааринена, А.Ф.Бубыря и Н.В.Васильева, А.Е.Белогруда и М.М.Перетятковича, И.И.Рерберга и А.В.Кузнецова уже создавались вопреки эклектике XIX века и флорестичному модерну рубежа веков. Ардекоизация могла осуществляться различными средствами, путем использования супрематизированного (упрощенного) ордера протоардеко, неоархаических приемов (неоацтекских и неоегипетских), а также создания фантазийного декора в той или иной мере обращенного к опыту Райта 1900-х и мастеров амстердамской школы 1910-х.[13] Таким образом, ар-деко представляется не единым стилем, но эпохой параллельного развития множества течений, уникальных в своем отношении к историческому наследию, так было и в США, и в СССР, и в Европе (в первую очередь в Италии).
Эпоха 1910-30-х была периодом сложного взаимовлияния различных тенденций и идей, ретроспективных и новаторских. Упрощение, геометризация исторических деталей в архитектуре 1910-30-х было продиктовано различными мотивами, и в своих предельных выражениях процессы ардекоизации и супрематизации были противоположны противоположны по знаку.[14] Однако аскетизм ар-деко, как стиля использующего ордер 1910-х или силуэт и тектонику древних монументов, был лишен авангардистской устремленности в будущее, в нем доминировал неоархаизм.
Связи модерна и ар-деко были невероятно сильны, и тем очевиднее та трансформация форм и силуэтов, та супрематизация (разница между Салливеном и Райтом), что будет происходить на протяжении 1890-1930-х. Флорестичный модерн вдохновлялся изысканными линиями готики и рококо, мастера ар-деко открыли эстетику скругленных форм, в моду входят «корабельные» люкарны гробницы Пекаря. Процесс супрематизации архитектуры 1900-10-х испытывал влияние исторических источников (египетских и африканских, ориенталистических и мезоамериканских), но именно он в своем предельном выражении породил искусство авангарда, модернизма и супрематизма, и был в первую очередь продиктован поиском абстрактной новации, а не стилизации.
Процесс супрематизации архитектурной формы займет три десятилетия, столь сильна была инерция традиционной декоративности архитектурного языка. Вектор, ведущий от биржи Берлаге в Амстердаме (1897) к ратуше Дудока в Хилверсуме (1928) был уже очевиден, однако для большинства отказ от национальных стилизаций в пользу новой эстетической идеи (очевидный работах Сааринена 1910-х) не был ни скорым, ни радикальным. Проникая сперва через исторические примеры, супрематизация постепенно начинает осознаваться как абстрактная ценность, творчество, и именно в этом Райт был первопроходцем.
Супрематизация рубежа 1900-10-х окажет значительное влияние на язык 1930-х, однако это упрощение декора не было продиктовано еще политической конъектурой или экономией, не восходило оно и к национальным стилизациям – романская архитектура не была плоскостной, кубистичной. В 1900-10-е это обращение к эстетике кельтских рельефов или армянских хачкаров было продиктовано поиском некой наднациональной доклассической плоскостности, архаического контраста декоративности и аскезы. Минимальным выносом рельефа деталей, приемом, лишенным стилизационного отзвука, пользовались ради плоскостности как таковой. И ар-деко унаследует эту неороманскую, кельтскую плоскостность Салливена, ориенталистический и неоацтекский геометризм Райта. Исторические прецеденты деакадемизации совпадут с абстрактными, авангардными мотивами.[15] Специфика ар-деко состояла в синкретичности, слитности, а не ордерности композиций и декоративных мотивов.[16] На смену изображаемой тектонике декоративных по сути элементов, приходит эпоха, осознающая изначальную монументальность (синкретичность) самого здания, которому требуются лишь пластически решенные акценты.
Архитектура «второй волны» национальных стилизаций 1900-х была вовлечена в общехудожественный процесс супрематизации (очевидный при сравнении стилей Померанцева и Покровского), но не была источником монументализации протоардеко 1910-х.[17] Раскрепощенные в духе допетровской архитектуры, активно перерисованные в работах Щусева и Покровского пропорции и очертания деталей, а также сказочная эстетика Ярославского вокзала (1902) и знаменитого дома З.А.Перцовой (1905) – все это было не столько стилизацией, сколько талантливой выдумкой. [18] Этот опыт пластической трансформации, гипертрофии и новации предстал перед мастерами ар-деко. [илл. 8, 9]
После революции 1905-07 на смену первому обновлению стиля пришла еще более абстрактная эпоха – протоардеко. Эстетика жилых домов А.Ф.Бубыря, не будь они завершены обычно а-ля фахверк щипцами, могла быть принята за стиль рубежа 1920-30-х, особенно это относится к домам К.И. Капустина (1907) и А.В.Багровой (1912). Работы Бубыря были уже не стилизацией на средневековые темы, но чистым формотворчеством.[19] На рубеже 1900-10-х круглый, лишенный баз и капителей ордер применялся не только Беренсом. Используемый в нескольких домах Бубыря (в том числе в доме К.И.Капустина, 1907), этот прием впервые возникает в здании Телефонной компании в Хельсинки (1903).[20] Впрочем творение Сонка стало лишь примером резкого декоративного упрощения, и именно Беренс придал тюбистичному ордеру качественно новое звучание – монументальность ар-деко. [илл. 10]
Архитектура «северного» модерна восходила к эстетике традиционного особняка, укрупненного до размеров многоэтажного доходного дома. Однако нарочито камерный, деревенский стиль знаменитого дома Т.Н.Путиловой (1906) не мог породить радикализм ордера Беренса. Для неоклассики же эталоном брутального в архитектуре служили римские акведуки и флорентийские палаццо. Средневековые элементы в протоардеко были доступным для мастеров средством, но не целью.[21]
Архитектура «второй волны» национальных стилизаций (включая и «северный» модерн) обладала особым, пленэрным чувством композиции и силуэта, эскизным, импрессионистическим отношением к детали.[22] Но она не готова была еще породить ар-деко. Не жилые дома 1900-10-х, но именно ар-деко обопрется на романтичность и монументальность средневековых соборов.[23] И одним из первых шагов от стилизаций к ар-деко сделает Сааринен. Новая монументальная образность была продиктована открывшейся архаической тектоникой, и именно поэтому вокзал в Хельсинки и Монумент в Лейпциге подготовили стилевые проявления ар-деко 1920-30-х – соответственно проекта Чикаго Трибюн Сааринена и Дворец Советов Иофана.[24]
Поиск пластической альтернативы обретет в Петербурге форму гранитной супрематизации, которая на рубеже 1900-10-х окажет свое влияние и на здания, созданные в рамках национальных стилизаций, и на неоклассику, неоампир. Мода на грубоколотый гранит вскроет в ампире и исторической ордерной архитектуре, начиная с порта Маджоре, потенциал к созданию новой, нарочито грубой эстетики, не имеющей отношения к пролетарской идеологии 1920-30-х.
Супрематизация рубежа 1900-10-х распространялась на весь стилевой спектр архитектуры – от модерна, ставшего «северным», до неоклассики, обратившейся к иным, нежели необарокко конца 19 века прообразам. Супрематизация и гипертрофия декора становилась тем общим, что скрепляло разные по своим стилевым истокам творения одного мастера, Лидваля, Перетятковича, Белогруда, и велась средствами грубоколотого гранита, но побудительные мотивы были не стилизационные, но новаторские. Это была реализация мечты о монументальности, которой не хватало в ордерной эклектике XIX века.[25] Источником для мастеров 1910-30-х становится не только гробница Пекаря, но и соседний римский памятник – порта Маджоре, поражающий неканоничной пластикой, контрастом капителей и рустов, пропорциями арок, эдикул и тяжестью аттика. Мастера были вдохновлены идеей создания по выражению Б.М.Кирикова «северного Рима».[26] Средневековые же мотивы выступали в искусстве рубежа веков лишь в качестве повода для работы с поразившей всех идеей синтеза супрематизма и монументализма.[27] Ни средневековые соборы, ни сравнительно скромные постройки русского ампира никогда не были покрыты рустованным гранитом. Петербургская гранитная супрематизация (в работах Белогруда и Перетятковича) была увлечением не лишь романикой или ампиром, но брутальным как таковым. [илл. 11, 12]
Отказ от национальной, сказочной образности и трактовка неоклассической схемы в духе гранитной супрематизации отличала работы Беренса, Белогруда, Перетятковича от построек Сонка, Претро, Бубыря[28] Ордер Беренса, как впоследствии и тюбистичный ордер 1930-х, имел уплощенную рустовку фуста и этим отличался от белокаменной гробницы Пекаря. Но рустованные постройки Ричардсона 1870-80-х в США и работы скандинавских мастеров 1900-х были лишь побудительным мотивом, напомнившим о деакадемизированной, брутальной части исторической архитектуры, и именно она стала тем мощным источником, что был способен отвлечь от каноничного неопалладианства.[29] Этого было достаточно чтобы сила, заложенная в порта Маджоре в Риме и порта Палио в Вероне, поразила воображение мастеров, определила стилевую трактовку целой эпохи (работы Беренса, Белогруда, Перетятковича 1910-х, Фомина и Троцкого 1930-х). Вздымающиеся в небо остовы башен, силуэты мостов обретали формы технических достижений прошлого, грезы Пиранези и Булле осуществлялись в гигантомании вокзалов 1900-10-х.[30] Таким представлялся Рим нового века, Метрополис, и именно на этом фоне очевидна революционная новизна графики Сант'Элиа. [илл. 13]
Гранитная супрематизация архитектурной формы очевидно отличается от аутентичной трактовки создаваемых в те же годы работ – Лялевича, Жолтовского, Кацеленбогена, Кричинского и других.[31] Та неведомая сила, что превращает беломраморное палаццо Дожей в банк Вавельберга, сложенный из черного гранита, или охристое палаццо дела Гран-Гвардия в Вероне в припорошенный сажей Русско-Промышленный Банк М.М.Перетятковича – продолжит свое влияние на мастеров и после революции.[32] В Лейпциге эта сила соберет каменных атлантов в Монументе Битвы народов (1913). Средневековые соборы и дворцы ренессанса представали путешественникам в неочищенном, закопченном виде, и именно такими, почерневшими от времени создавались и новые сооружения. Таким образом, «северный» характер архитектуры 1900-10-х был отчетливо архаичен.
Открывшиеся горизонты супрематической абстракции сделали эпоху ар-деко периодом возвращения от предельного упрощения к традиции, к неоархаической образности и монументализму. Эта тяга, наравне с геометризацией пластики, и отличала ар-деко от флорестичного модерна (югендстиля). В 1920-30-е все здания неожиданно обрели силуэт ступы, и таковы не только постройки Худа и Холаберта в США или проекты Иофана и Фридмана в СССР, но работы европейских архитекторов, в том числе Холдена и Соважа.[33] Первым воплощением этих идей становится грандиозный Монумент в Лейпциге (1898-1913), и именно он определит архаическую ступообразность работ Сааринена – проекта Парламента в Хельсинки (1908), а затем и телескопичного проекта здания Лиги наций в Женеве (1927).
В европейском контексте супрематизация неоклассики в работах Перетятковича, Белогруда стала стилевой новацией Петербурга.[34] Вовлечение неоклассических образов в эстетику гранитной супрематизации свидетельствовало о пробуждении брутальной линии архитектуры, символом которой были рустованные акведуки античности и флорентийские палаццо. Именно новая, вторая после эклектики, волна обращения к этим образам спрессовала русты в работах Белогруда и Перетятковича в 1910-е, и эта сила будет повелевать мышлением архитекторов и в 1930-е. Неоклассика 1910-30-х мечтала войти в каменоломню истории и использовать эти вековые глыбы. [илл. 14, 15]
Упрощенность, огрубленность древних сооружений становится новаторской идеей супрематизации. Нужна не романика обращенная к античному Риму, но романика сознающая свою грубость. Декор в доме Розенштейна с башнями уже почти лишен неороманского отзвука, он супрематизирован, к этому стремятся и детали соседнего неоклассического творения Белогруда, дома Гонцкевича. Изящность «Мира искусства» компенсируется нарочито грубыми архитектурными деталями. Эпоха обращена к ранней стадии развития искусства, суровой и более истинной. В доме Розенштейна с башнями Белогруд работает с романскими образами, в доме Гонцкевича – с образами Леду. Белогруд вдохновляется не идеальной красотой Парфенона, но раскрошившимися от времени храмами Пестума, почерневшими как на гравюрах Пиранези.
Новации дореволюционного Петербурга определят и откровенное упрощение архитектурной формы, и брутальную неоклассику 1930-х. Так стилевой диапазон – от московского дома Динамо до киевского здания Совнаркома УССР Фомина, от Академии легкой промышленности Хрякова до Дома Советов Троцкого в Ленинграде – будет определен дореволюционным развитием архитектуры. Ордер Беренса позволит советской архитектуре и стать в 1920-е по-пролетарски простой, и вернуться в 1930-е к историческим образцам супрематизации и монументализации.
[1] «Упрощение» и «огрубление» архитектурной формы в данной статье обозначен термином «супрематизация», лишенным отрицательной коннотации.
[2] Используемый в данной статье термин «протоардеко» принят для архитектурных приемов 1900-10-х, используемых после Первой мировой войны мастерами ар-деко.
[3] Уже в петербургских памятниках рубежа веков, здании Витебского вокзала (1902) и доме К.Х.Кельдаля (1902), а также в московских работах Шехтеля - Боярском дворе, (1901) и Торговом доме В.Ф.Аршинова, (1899) - флорестичные детали соседствуют с упрощенными, геометризованными. Кронштейны дома Елисеевых в Петербурге (1902) были не просто неакадемичны, но они уже предваряли пластическую свободу ар-деко.
[4] Антовый ордер О.Вагнера (в проектах памятников для Вены на Карлплатц 1905, и у городского музея 1909) еще не имел особой, характерной для ар-деко вытянутости пропорций, воплощенной в танцевальном зале Тессенова в Хеллерау (1910), однако безусловно усиливал в восприятии архитектурного сообщества значимость новаций Хоффмана, в том числе стиля Дворца Стокле, украшенного антовым портиком (1905).
[6] В начале 1930-х антовые портики проектируют А.Лапраде (Музей Колоний в Париже, 1931) и М.Пьячентини (университет в Риме, 1933), тюбистичный ордер обрели – Музей Современного искусства в Париже (1937), ансамбль ЕУР в Риме (1939).
[8] Канеллированные пилястры 1910-30-х восходили не столько к классической традиции, сколько к архаической, к храмам Персиполя, Вавилона, Египта. Возникающие еще в работах Хоффмана (павильон в Риме, 1910; вилла Примавези в Вене, 1913; павильон в Кельне, 1914), и одновременно в петербургской архитектуре 1910-х (домах Р.И.Бернштейна, 1910, Ф. и М. Богомольцев, 1912, А.Л.Сагалова, 1913 и Н.П.Семенова, 1914) канеллированные пилястры станут характерным приемом архитектуры ар-деко, как международного стиля. Подобные пилястры встречаются в творчестве И.А.Фомина (Иваново-Вознесенский политехнический институт, 1928, Институт землеустройства, 1934), Л.В.Руднева (Текстильный институт, 1929), А.Я.Лангмана (дом СТО, 1934), Н.А.Троцкого (жилой дом на пл. Стачек, 1934), Л.3.Чериковера (жилой дом на Покровском бульваре, 1936).
[9] Антовые портики обрели также дом ЦИК и СНК СССР (арх. Д. и Б. Иофаны, 1927), стадион Динамо (арх. А.Я.Лангман, 1928), Дом культуры издательства Правда (арх. Н.М.Молоков, 1937), концертный зал имени Чайковского (арх. Д.С.Чечулин, 1940) в Москве, а также Техникум Пожарной охраны (арх. Л.Ю.Гальперин, А.И.Князев, 1938) в Ленинграде.
[10] Это позволяет оценить трансформацию архитектурной формы 1910-30-х и как модернизацию (осовременивание), и как ардекоизацию, обращенную к древности.
[11] Подобную роль играло и искусство Японии.
[12] В 1900-е к египетскому карнизу обращается Эрихсон (дом А.М.Михайлова, 1903), в 1930-е в Москве с этой деталью работают Голосов (жилые дома на Яузком бульваре, 1934 и Садовом кольце, 1934, здания Высшей профсоюзной школы, 1938 и Академии коммунального хозяйства, 1938) и Фридман (дома Метростроя, 1933 и электро-подстанция метрополитена, 1935). Шедевром неоархаического ар-деко Лондона стал решенный неоегипетским карнизом Адалаида-хаус (арх. Тайт, 1924).
[13] Художественный процесс трансформации формы каждый раз опережал ключевое событие стиля, так супрематизация (упрощение, аскетизация) возникает в архитектуре до Черного квадрата Малевича (1915), ардекоизация, неоархаическая либо фантазийная геометризация – появляется до выставки 1925 в Париже.
[14] Уточним, термин «супрематизация» обобщает упрощение пластики 1910-30-х (ордер Беренса-Фомина, Тессенова-Щуко). Термин «ардекоизация» указывает на роль в формировании архитектурного языка 1930-х (например, канеллированные пилястры Хоффмана-Лангмана, ступообразный силуэт и неоготическая ребристость работ 1910-х Сааринена, Берга, Янсен-Клинта, Пельцига).
[15] Отказ от аутентичности, каноничности рисунка сближала произведения 1910-30-х с историческими примерами деакадемизации, в первую очередь, гробницей Пекаря и Порта Пиа Микеланджело в Риме, североевропейским маньеризмом 16-17 вв, а также свободолюбивым творчеством Хоксмура и Леду.
[16] В 1930-е эта монументальность будет характерна для работ И.А.Голосова
[17] Одним из первых супрематизированных сооружений «второй волны» национальных стилизаций стала биржа Берлаге в Амстердаме (1897), ее стиль был революционно плоскостным, экономным.
[18] Обращение в конце XIX века к архитектуре средневековья и североевропейского маньеризма 16-17 вв. позволило увидеть греко-итальянский канон равным среди иных традиций - экзотических, ориенталистических и европейских (средневековых).
[19] Хронологически Бубырь безусловно следовал за мастерами скандинавских столиц рубежа веков, подробнее о творческой перекличке скандинавских и петербургских архитекторов эпохи модерна см. Кириков Б.М. «Северный» модерн. // Архитектура Петербурга конца XIX - начала XX века, Коло, 2006 г.. - С. 277-300
[20] Тюбистичный ордер возникает у Бубыря и в доме Латышской церкви (1910), и в доме Багровой (1912).
[21] Это ощущается, например, в здании Кенигс-аллеи в Дюссельдорфе Ольбриха (1908).
[22] Как пишет Б.М.Кириков, «новый метод проектирования проявился в свободных планах, живописно-асимметричном распределении масс, разнообразии частей и деталей. Важнейшие его черты – разнообъемность, силуэтность.» Кириков Б.М. «Северный» модерн. // Архитектура Петербурга конца XIX - начала XX века, Коло, 2006 г.. - С. 283
[23] Имеется в виду в первую очередь творчество Х.Ферриса
[24] Если бы эстетику протоардеко питали средневековые мотивы, то Монумент в Лейпциге был создан не в ХХ веке, а в ХII, однако так монументально работать не мог еще даже XIX век. Исключением и первым монументом, в котором ощутимы черты протоардеко, можно считать Дворец Юстиции в Брюсселе (1866-83).
[25] Исключением может быть назван Музей истории искусств в Вене (арх. Г.Земпер, 1889).
[26] Кириков Б.М. «Северный» модерн. // Кириков Б. М. Архитектура Петербурга конца XIX - начала XX века. – СПб.: ИД «Коло», 2006. – С.281
[27] Первым шедевром, созданным на стыке супрематизма и архаизма, стала церковь Райта, Юнити темпл в Чикаго (1906).
[28] Впрочем на новом этапе своей эволюции советская архитектура уже была готова обратиться и к неороманским образам (палаццо Дожей), так капители близкие по эстетике к банку Вавельберга возникают в станции метро Комсомольская Щусева (1952), доме Рожина на Тверской (1953).
[29] Уточним, лишь романские соборы, например, в Майнце и Вормсе инициировать эстетику протоардеко были не способны.
[30] Так в 1900-10-е в роскошной термальной архитектуре в городах Америки возводят пять неоантичных вокзалов. Вокзал в Хельсинки (1910) не унаследовал грандиозности кессонированных сводов и аркад вокзала в Лейпциге (арх. Лоссов и Кюхне, 1909), но перенял созданную уже в новом стиле пластику. Фантазийные краббы вокзалов в Лейпциге и Милане (арх. Стаккини, с 1912) были не неороманикой, но талантливой выдумкой, так работать будут и мастера ардеко 1920-30-х.
[31] Обращение к новациям протоардеко, игравшим в работах Щуко и Фомина роль «пролетарской классики», будет очевидно отличаться от курса на «освоение классического наследия» 1930-50-х.
[32] За неоренессансной схемой здания прочитывается не неопалладианство, но интерес к фортификационному маньеризму, и в частности грандиозным рустам порта Палио Микеле Санмикеле, ставшим наиболее выразительным приближением итальянского ренессанса к эстетике античного акведука.
[33] Это работы А.Соважа – конусообразный павильон Примавера на выставке 1925 в Париже (заметим, что пирамидальные очертания обрели многие из павильонов выставки) и уступчатый универмаг Самаритен (1926), а также проект зданий у Порт Майо (1931) и монументальные постройки Холдена в Лондоне – здание Транспортного управления (1927) и Сенат хаус (1932). Кроме того мавзолеообразные монументы в Европе предлагают М. Берг (автор Зала Столетия в Бреслау, 1913) и Г.Пельциг (телескопичные проекты Концертного зала в Зальцбурге, 1920 и Дворца спорта в Берлине, 1926), а также участники конкурса на здание Лиги Наций в Женеве, 1928 – Э.Сааринен, О.Перре и Дж.Ваго.
[34] В итальянском ар-деко продолжат использовать белый мрамор, вторя эстетике гробницы Пекаря и Порта Пиа, то есть совершенно сменив в сравнении с эклектикой 19 века пластические основания архитектуры. При этом ар-деко вовсе не утрачивает сложности деталей, не классические но не менее сложные, фантазийные детали итальянского ар-деко выступают на контрасте с нарочито упрощенными участками.
1. А.Ф.Бубырь, Н.В.Васильев, жилой комплекс Бассейного товарищества, 1912. Детали. Фото Андрея Бархина
2. В.Н.Смирнов, доходный дом Е.П.Михайлова, 1913. Фото Андрея Бархина
3. М.М.Перетяткович, Дом городских учреждений, 1912. Фото Андрея Бархина
4. Г.О.Гиргенсон, доходный дом М.А. фон Гук, 1912. Детали. Фото Андрея Бархина
5. А.Ф.Лидваль, здание Второго общества взаимного кредита, 1907. Фото Андрея Бархина
6. Е.И.Катонин, Фрунзенский универмаг, 1934. Фото Андрея Бархина
7. Н.В.Васильев, торговые ряды Новый пассаж, 1912. Фото Андрея Бархина
8. А.Ф.Бубырь, доходный дом К.И. Капустина, 1907. Фото Андрея Бархина
9. А.Ф.Бубырь, доходный дом А.В.Багровой, 1912. Фото Андрея Бархина
10. И.А.Претро, доходный дом Т.Н.Путиловой, 1906. Фото Андрея Бархина
11. П.Беренс, Дом Германского посольства, 1911. Фото Андрея Бархина
12. Н.А.Троцкий, Дом Советов в Ленинграде, 1936. Фото Андрея Бархина
13. М.М.Перетяткович, Русский торгово-промышленный банк, 1912. Фото Андрея Бархина
14. А.Е.Белогруд, доходный дом Е.И.Гонцкевича, 1912. Фото Андрея Бархина
15. И.А.Фомин, здание Совнаркома УССР в Киеве, 1936. Фото Андрея Бархина
