По словам Юрия Аввакумова, на второй выставке собраны работы авторов, родившихся после 1959 года – ну, почти, поскольку есть вкрапления. Так возникает хронологический аспект. Кроме того, второй раздел проекта собрал – «в равных количествах» – работы московских и новосибирских авторов. Одни слева от входа, другие справа. Так возникает аспект пространственно-географический. 

Надо сказать, если обследовать зал, идя по часовой стрелке – графика развешена так, что незадолго от выхода всерьез проникаешься отличием Новосибирска, прежде всего Вячеслава Мизина. Который открывал выставку наравне с Аввакумовым как со-куратор (? тут я могу ошибиться). «Там, где у москвичей проектная легкость и классические пропорции, у сибиряков – сумрачная фантазийность», – говорит нам текст, озаглавленный «Демарш энтузиастов», в начале выставки. Слава Мизин определяет сибирский стиль 1980-х как «панк-порно-треш-сибирская архитектура» – сообщают нам там же, и определение вполне подходяще. 

Москва – «интровертная, интеллектуальная, игровая, ироничная». Сибирь – «экстравертная, площадная, грубая <...> приземленная и заземленная на реальность. Она возникла как реакция на непосредственное, «невыносимое» окружение индустриального города, а не на абстрактное историческое наследие <...> Если одни тоскуют по прошлому, в котором не жили, то другие – по будущему, которое не придет...», – говорит нам текст с кавычками, но без ссылки на источник. Все равно, сказано точно. 

На самом деле слова Юр. Аввакумова, сказанные на открытии предшествующей выставки, первой серии – что во втором раунде будут вещи, мало кому известные. Честно говоря, да, на первой выставке еще были узнаваемые, даже очень, произведения – а здесь графика совершенно неизвестная – ну, в частности мне. 

Листы эти большие, и каждый хочется сфотографировать и «утащить» с собой. Запомнить. 

Куратор приводит для Новосибирска аналогии – графику Хью Ферриса, архитектуру Найджела Коутса и американский неоэкспрессионизм. Все это так, но в голову приходит первым делом старый экспрессионизм, немецкий. Да и разделение на интровертную интеллектуальную Москву и экстравертный площадный Нск тоже, вероятно, можно оспорить: ну во-первых, Сибирь не менее интеллектуальна и иронична – взять хотя бы «Гастрольный театр» пятерых авторов, плакат к «Проектированию в экстремальных условиях» Андрея Чернова или иллюстрацию к «Часу быка» Ивана Ефремова, его же и Сергея Гребенникова, по соседству. 

Что правда, то правда, у сибиряков форма крупнее, а колорит, в отличие от тоже крупных, но мегаярких монотипий Андрея Чельцова, поставленных напротив как будто для сравнения – сдержан. Но и это не правило: взять хотя бы «Башню Звезды в Вашингтоне», одну из достаточно известных вещей, в отличие от большинства на выставке, и ее соседей. Дело, впрочем, не в цветности, скорее в этакой брутальной массивности, сродни деталям промышленного производства, которые – вот они, тут, напротив, заостряют сравнение. 

Словом, история «бумажной архитектуры» пока не написана – но пишется, в значительной мере усилиями ее главного архивариуса и одновременно участника Юрия Аввакумова. За что ему огромный респект. Напомним, что Аввакумов стал собирателем движения давно, еще когда оно вполне себе росло и развивалось, или же, тут сложно сказать, может быть, на грани между зрелостью и «маньеризмом». Кстати, любопытно представить, что такое маньеризм «бумажной архитектуры»? Может быть, это самое собирательство, вырастающее из самой середины движения, и есть он? 

Есть расхожее мнение, что изучать явление с позиции истории можно, когда оно завершилось. Не исключено, что поэтому Аввакумов пишет на выставке: «БА – завершенный художественный феномен отечественной культуры 1980-х годов». Дает еще и хронологическую рамку. Интересно, что он будет делать с работами друзей-коллег, сделанными в 1990-е? Впрочем, не мое это дело... Но само по себе определение звучит убедительно, жестко и этак, будучи подкреплено серией выставок и коллекцией, переданной в музей, каталожно укладывается в историографию для будущих исследователей. Отмахнуться от него будет совершенно невозможно. К слову сказать, историки любят такие вещи – они дают определенность, уверенность, особенно в данном случае, когда это своего рода самоназвание, самоопределение, бумажная архитектура в лице Юр. Аввакумова – а может быть, и внушительного, из 55 имен, списка участников выставок, на стенде – определила сама себя; дорогого стоит! 

На всякий случай проговорю то, что уже было сказано в связи с первой выставкой цикла: коллекция графики передана в Музей архитектуры около 10 лет назад, выставки состоялись только сейчас – отсюда подзаголовок «Долгий ящик». Работ около 300, на каждой выставке примерно сто. 

Но вернемся к вопросу о самоназвании. Как и сказано на выставке, понятие «бумажная архитектура» придумал все тот же Юрий Аввакумов. Да, опять же к слову – вроде бы не все его принимают, кто-то время от времени «открещивается», поскольку у термина есть и другое значение, более старое – проект, легший «в стол», не пойдя в работу. Однако надо сказать, что понятие прижилось, и эти, несвершившиеся проекты, уже и «бумажной архитектурой»-то редко именуют. Выставки в данном случае станут еще одной кнопкой-скрепкой. Концептуализмом бумажную архитектуру тоже не все любят называть. И тут надо опять согласиться с Аввакумовым. Она и есть самый что ни на есть концептуализм, одно из ярких его ответвлений. Что такое концептуализм, рискну предположить, полностью не знает никто (прошу прощения, с одной оговоркой: может быть, Юр. Аввакумов точно знает). Самое простое – считать концептуализмом все картинки с надписями. Самое сложное, пожалуй – идти от слова «концепт», то есть зачатие, но не простое, а идеи, в смысле Слова. Грубо обобщая, скажем, что концептуализм такое искусство, которое работает прежде всего с идеями, мыслями, выраженными почти любым способом. Но желательно спрессованными поплотнее, переплетенными парадоксально и всегда без прямоты, ни слова в простоте, как говорится. Оно одновременно и стихи, и философия, но всё – коллажом, хотя в отличие от коллажа чаще в трехмерности, пусть иллюзорной. 

Что бумажная архитектура подвид современного искусства, или, если идти вслед за кураторской максимой, искусства одного десятилетия XX века – с этим не поспоришь. А вот в чем ее отличие и почему мы так ее любим, тут, вероятно, еще историкам разбираться. Опять же, спасибо Аввакумову, что собирал и собрал. Но вот какие есть мысли. Самая простая и многократно озвученная разными великими людьми: примерно с 1955 года, когда отменили излишества, главенство взял стройкомплекс, а архитекторов загнали в проектные институты привязывать типовые проекты к местности. Чем они и занимались днем, страшно тоскуя по настоящему творчеству, к которому их неосторожно приучали преподаватели профильных вузов, нередко еще со «сталинским», а то и конструктивистским бэкграундом. Так скапливался перекос, недостача – самое ценное, чему учили архитекторов, пропадало втуне и в тоске; но, вероятно, полностью пропасть оно не может – а скапливалось и, как будто, утрамбовывалось где-то в головах. И «выстрелило». С приходом постмодернизма, впрочем. Поскольку отменить связь «БА», как и концептуализма в целом, с ним тоже никак не получается, несмотря на нелюбовь участников движения к ярлыкам. 

Но обычно архитекторы, тоскуя по искусству, идут, так сказать, создавать пейзажи и натюрморты, масляными красками, но чаще акварелью. Кхе-кхе, мажут акварельки, как говорят коллеги из литературного цеха... Такого рода творчество, близко соприкасающееся с дачной самодеятельностью, по-прежнему нередко экспонируется в ЦДА, что уже было неоднократно отмечено моими коллегами. «Бумажников» же самодеятельностью ни в каком раскладе оскорбить не получится: довольно очевидно, что их направление концептуализма не просто отличается, но оно как будто посложнее, напряженнее, насыщеннее – «звенит». К нему хочется возвращаться, общаться с листом наподобие перечитывания зацепившей тебя книги, много раз, улавливая какие-то все новые и новые мысли, зашитые – как, конечно же, и те, которые никто и не «зашивал» в произведение, а они пришли в голову зрителю. Последние, может быть, и более ценные, и далеко не все произведения таковы, чтобы их вызывать. 

Но оставим премудрости будущим историкам. Главная особенность выставки – тут всё разное. Рисунок, офорт, плакат, «картина». Ирония, печаль, театр, абсурд, тень, свет. Надо еще сказать, что, двигаясь по часовой стрелке слева направо по гибким выгородкам, которые Аввакумов соотнес с Домом Мельникова, отсюда и шестигранные окошки, мы начинаем с тонкой графики, проходим через «кульминацию», которая ближе к концу в новосибирской части «сгущается» до отчаянных туч, а потом, опять через Дом Мельникова – важную для русских архитекторов вещь – приходим к легкой графической геометрии и нас как зрителя «отпускает». Ну что же, тонко придумано. 

И пара слов о тех сюжетах, которые случайным образом откликаются в воспаленном зрительском мозгу. Воспаленном – в том смысле, что мозг, его же жизнь постоянно чем-нибудь да заряжает. Сейчас московский зритель заряжен, пожалуй, двумя вещами: проектами башен, возникающих в городе как будто произвольно, то есть по произволу – и сложной формой, которая, видимо, требуется от этих башен. Так вот идешь по выставке, и не отпускает – елки-палки, они ведь еще тогда! – все уже придумали, и не один раз. 

Если кто не понял метафоры, а такое очень может быть, поясню: вот бы сюда, на эту выставку позвать мастеров эмотеха. Они многому могли бы научиться, и в прямом, и в переносном смысле.