24.08.2006

“Топография террора”. Мемориалы на месте штабквартиры Гестапо (Венцель, Цумтор). 24-е письмо об архитектуре Берлина

  • Архитектура
  • Объект
Дворец принца Альбрехта Дворец принца Альбрехта

информация:

История иногда выкидывает самые неожиданные коленца. Повернись она чуть иначе, и квартал между Ангальтским вокзалом (Anhalter Bahnhof) и прусской Палатой депутатов (Abgeordnetenhaus) как магнитом бы притягивал любителей народных и прикладных искусств. Одни спешили бы в открывшиеся здесь в конце XIX века музеи, иные — в профильный ВУЗ. В историю же кварталу суждено было войти как "Топографии террора" ("Topographie des Terrors"), в одном ряду с Лубянкой — здесь тоже никто не вспомнит купцов, сменённых госбезопасностью

С 1933го года школа прикладных искусств по улице принца Альбрехта, №8 (Kunstgewerbeschule, Prinz-Albrecht-Straße) стала штабквартирой Гестапо (Geheime Staatspolizei, Gestapo). Вскоре метастазы охватили почти весь квартал; выселив Библиотеку по искусству (Kunstbibliothek), пару гостиниц и жильцов, в нем разместились, руководство СА (Sturmabteilung, SA, штурмовики), СС (Schutzstaffel, SS) и СД (Sicherheitsdienst der SS, SD, во дворце принца Альбрехта, Вильгельмштрассе №102 — Wilhelmstraße), партийная газета “Атака” (“Der Angriff”, Вильгельмштрассе №106), и их подразделения по Бранденбургской провинции. Постройки попереименовывались в “Дом Атаки”, “Дом СС”…
По соседству, в подвалах студенческой столовой, разместился собственный КЦ.

Выкуривали их в 1945м основательно, оттого вопрос о восстановлении отметался с лёту — да и кто захотел бы наследовать Гиммлеру, Гейдриху и Кальтенбуннеру? (Himmler, Heidrich, Kaltenbrunner; самоощущение немцев тогда ещё не обзавелось спасительными шорами, о них — ниже). До 1950го руины были, согласно протоколам, снесены до основания.
Tabula была, действительно, rasa — тем легче было её вычеркнуть из памяти.
Возросшее благосостояние и самодовольство требовали спасительной лжи, чтобы оградиться от призраков прошлого — и она явилась в виде установки, что, де, фашизм был деянием немногих, большинство же было — соблазнено, ничего не ведало и т.д.
Существование целого квартала, где сотни делопроизводителей каждодневно организовывали ужасы нацизма не вписывалось в эту схему никак.
На участке перерабатывали строительный мусор (с тех пор остались упомянутые вами отвалы, ныне поросшие кустами), работала автошкола; в один из сохранившихся конторских домов на Штреземанштрассе (Stresemannstraße) вселились “вечно вчерашние”— воинствующие беженцы из Силезии с Судетами (Vertriebenenverbände).

К концу 1970х поколения сменились и вопросы к собственной истории вновь, как и сразу после войны, стали возможны. В 1983м, при подготовке юбилейного 1987го года (750 лет основания Берлина), они вылились в конкурс по созданию памятника, экспозиции и — детской площадки.
Градостроительные законы показали себя — если в округе есть статистический недостаток, его нужно допрежь всего устранить.
Неудивительно, что ансамблевая застройка в нынешней Германии — редкость.
Интереснее, однако, иное: премированный проект Венцеля/ Ланга (Jürgen Wenzel, Nikolaus Lang) и выиграл, и, в конце-концов, проиграл по одним и тем же причинам. Умонастроение членов жюри и градоначальства были несколько… полярны.

Одни сочли заслуживающей претворения в жизнь идею памятника, столь же тотального и расплывчатого, как и сам нацизм; без выдающихся стел и патетических жестов.
Другие, напротив, желали получить место, где в памятные дни удобно возложить венок.

Венцелев проект уже упоминался в связи с Айзенмановским памятником жертвам Холокоста, там же и сравнивались они оба. Оттого здесь я сотредоточусь на причинах, не давших ему осуществиться.
• Мерный шаг каштанов не оставлял места для детской песочницы — а её требовали условия конкурса. Впрочем, их немало кто не воспринял всерьёз — о стоимости одного из проектов сохранилось замечание автора, что с мемориалами мелочиться неуместно. Как ни анекдотично, но подобное в тогдашнем западном Берлине было в порядке вещей.
Или это социализм тихой сапой перебрался-таки через Стену?
• Короста чугунных отпечатков нацистских приказов требовала целокупного исполнения, чего редко любят политики, предпочитающие открывать “первую очередь”, “основной этап” и т.п. Исполнить же работы к юбилею не представлялось возможным.
• Согласуясь с проектным заданием, авторы исходили из того, что на месте кроме места показывать, собственно, и нечего. Когда же инициативные группы граждан взялись за лопаты и обнаружили, что подвальные застенки не выкорчеваны, а лишь прикрыты дёрном, шансы к воплощению стали резко падать.
• Похоронен же был проект под предлогом, что при калькуляции воспользовались сведениями чугунолитейщиков “Будеруса” (“Buderus”), фирмы, в нацистские времена использовавшей труд узников лагерей.
Что недопустимо.
Подобные убийственные аргументы здесь весьма в ходу — вспомним едва не подкосившую Айзенмана историю с защитным покрытием его бетонных стел. Выбранный препарат фирмы “Дегусса” (“Degussa”) был всем хорош, да только нынешняя “Дегусса”— правопреемник той компании, что вырабатывала “Циклон Б” для газовых камер.
Свистопляска была страшная. Айзенмана спасла его американскость — дремучим иностранцем быть иногда всё же выгодно.

Празднества “Культурной столицы Европы” и городской юбилей встречали спешно построенным бараком над одним из подвалов.
Несколько позднее были раскрыты они все.
Народ валил валом.

Заменить успешную времянку был призван закрытый конкурс 1992го года. Его задание, естественно, отличалось от предшествовавшего — вместо ландшафтного решения с возможным инфоцентром во второй очереди строительства (Венцель разместил его в Дойчландхаузе — Deutschlandhaus, том, где силезцы, намеренно провоцируя столкновения) требовался документационно-исследовательский центр, как можно менее затрагивающий столь перегруженную историей почву. Служебное здание, уступающее в тень перед документами и реликвиями (задача, успешно проваленная Еврейским музеем Либескинда).
Невысказанным оставалось условие, что печать искусности здание нести всё же должно было.

Оттого неудивительно, что приз присудили Петеру Цумтору (Peter Zumthor). Его “скромная коробочка” (по словам критика Хофмана-Акстхельма, Hoffmann-Axthelm — с ним мы ещё встретимся), 125 метров в длину, 20 в высоту, была, действительно, искомым “не-зданием”. Возведя его, весь участок обещали возвратить в первозданное (до 1987го) состояние — включая отвалы, меж которых музей протискивался бы к Вильгельмштрассе.
Похожие работы на потсдамской садоводческой выставке привели к тому, что холмики сначала сравняли с землей, а затем насыпали вновь.
Упомянутые отвалы и подвал были единственным элементом округи, на которые здание хоть как-то реагировало — своим расположением. Однородный фасад из безчисленных тоненьких бетонных столбиков обнимал, на первом этаже, инфоцентр с книжной лавкой и электро-каталогами; на втором была бы научная библиотека (30 000 единиц хранения), фотоцентр и медиатека.

Роль могильщика проекта на сей раз отведена была фасаду.
Цумтор, швейцарец, прославленный минималистскими деревянными постройками, допустил две непростительные ошибки. Во-первых, он счёл, что и в Берлине может получить бетон того же качества, что и дома — между тем, бетонные работы швейцарцев вошли в поговорку. Сравняться могут разве что португальцы. Итог — в безуспешных попытках отлить 20-метровые столбики без пятен, рваных краёв и прочего — разорились пара фирм.
Во-вторых, и это менее простительно, он перенёс из привычного деревянного строительства конструктивный принцип соединения столбиков друг с другом — а они несли всё здание! Зубчатые же кольца с дюбелями в бетонном строительстве не нормированы, подрядчикам пришлось заняться непривычной для них исследовательской деятельностью — альтернативно предлагалось все соединения поставить, к примеру, на клею.

Между тем, время шло, деньги тратились, на стройплощадке же удалось возвести не более чем лестничные шахты.
Первоначальный бюджет безнадежно перерасходывался — 46 миллионов марок (1992) превратились в 45 к 1996му, а в 1999 калькулировали уже все 70 — когда терпение городских депутатов истощились, и финансирование не прикрыли вовсе (2000).
Удвоение расходов — дело неприятное, но в здешнем строительстве привычное: сперва выбиться в первые ряды с невозможно дешёвым предложением, а затем востребовать своё в рамках “дополнительных счетов”. Так, Камерный зал Филармонии (Kammermusiksaal, Philharmonie) вместо запланированных 22х миллионов (1972) обошёлся городу в 150 (1987); дворец съездов “ICC” превысил калькуляцию в 10(!) раз и стоил — ровно миллиард.
Как видно, все перечисленные проблемы — исключительно технического плана. Виновным же выставлен был — проект как таковой, ныне описываемый Хофманом-Акстхельмом не иначе как “чересчур взволнованный”.

С выбытием Цумтора из архивов вновь извлекается проект второго с конкурса 1992го— чеха Ивана Раймана (Ivan Reimann). Его проект, отставший от призового всего лишь на голос, ограничился низкими перекрытиями над раскапываемыми подвалами — по крайней мере, на иллюстрациях большего выглядеть не удается.
Быть может, ему больше повезет.

Больше средств, однако, ожидать ему не приходится.
Берлин ныне нищ.

Проект мемориала. П. ЦумторПроект мемориала. П. Цумтор
Лестничные шахты, возведенные по проекту П. Цумтора.Лестничные шахты, возведенные по проекту П. Цумтора.
Комментарии
comments powered by HyperComments