05.08.2006

Философский подтекст форм. 5-е письмо о современной архитектуре Берлина

  • Архитектура
  • Объект
«Сони-центр» «Сони-центр»

информация:

  • где:
    Германия. Берлин

Гери и Либескинд; “Сони”: зонтичная крыша, остатки “Гранд-отеля Эспланада”; стиль Чикаго 1920х— образец для будущего?; Мариинский театр. Возврашаясь к Гери (Gehry) скажу, что не уверен, что в свои формы он вкладывает какой-то философский подтекст. Как и абсолютное большинство архитекторов, кстати. Это-то и страшно!

С убеждённостью во взгляде люди защищают какие-то формы, не несущие никакого вообще содержания. Или же сначала сколачивают композицию, а затем придумывают к ней идеологию, задним числом. Не знаю, как в других сферах творчества, но количество профессиональных лгунов среди коллег-архитекторов меня до сих пор поражает. Но это меня опять унесло в сторону.

Стеклянные перекрытия Гери, равно и оболочка конференц-зала, насколько мне известно — никак не обоснованные формы. Хотя и приходилось слышать, что “среди своих” Гери называл последнюю —“лошадиным черепом”. То же, что перекрытие в подвал оказалось гранёным — скорее долг технологии, ведь стеклянную поверхность и так и так пришлось делить на треугольники.

Либескинд (Libeskind) теорию о разбитом магиндоиде со всей убеждённостью отрицает и всегда отрицал. Извините, но это — журналистская выдумка. (Равно, кстати, и Фудзияма на Сони) Разумеется, цепочка недоступных ноге посетителя пустот, пронизывающая весь Еврейский музей, призвана символизировать образовавшуюся в результате Холокоста дыру в жизни. Но ведь я, кажется, так в прошлом письме и писал…
А вот окна, колонны и прочие контрфорсы и него так же необъяснимы, как и у Гери; в частности, его когда-то спросили, что должны означать крестовидные окошки, часто рассыпанные по фасаду. Кому-то они напоминали перекрестья прицела, кому-то — калибровочные отметки, как при печати или обмере помещений. Третьи вообще считали их христианскими символами и удивлялись, как они на еврейском здании допущены. А Либескинд сказал: “это просто окна такие”.

К Сони.
Как я уже сказал, крыша — не более чем самораспорный зонтик, форма его в архитектурной прессе, при представлении проекта и проч. ни разу не связывалась с Азией.
Форма овальная в проекте присутствовала изначально, асимметрия вершины — тоже; оба решения, по моему мнению, вызваны исключительно модой. Так, овал лет 5 назад в моду вошел.

“Эспланада”, как вам, наверное, известно, остаток бывшего “Гранд-отеля Эспланада”(Grand Hotel Esplanade, Bellevuestraße 16-18a, видна также и мостовая конструкция, о ней ниже). В войну он сильно пострадал, часть здания — верхние этажи и флигеля — снесли, оставив лишь лицевой корпус и немного над ним. Использовался, однако, лишь первый этаж — как бар и дискотека.
Фасад был облицован кафелем в 1950-х годах, причём для этого перед собственно наружной стеной была прилеплена дополнительная, таким образом упростившая и уплостившая фасад. Оставлять разрушения военных времён без внимания тогда уже не могли, но о воссоздании прежней помпезной декорации и заикнуться нельзя было: напротив, этот период ознаменован премиями домовладельцам, “освобождавшим” свои дома от “излишеств”…

Когда “Сони” купила участок, сразу было ясно, что “Эспланада” не может остаться как есть. В основном из-за того, что новые владельцы хотели использовать и внутриквартальные пространства, а зады “Эспланады” тому препятствовали. Они также мешали застройке Потсдамер штрассе (Potsdamer Straße), которую перепроложили по оси Ляйпцигер штрассе (Leipziger Straße; до войны она шла резко к югу, этот отрезок сейчас называют Старой Потсдамер штрассе (Alte Potsdamer Straße), он упирается в Новую Госбиблиотеку (Staatsbibliothek)).
Одновременно, “Эспланаду”, как памятник архитектуры, должно было сохранить, ведь это — чуть ли не единственный свидетель эпохи великих гостиниц, кто только в ней не останавливался… Псевдобарочные интерьеры парадных залов “Эспланады”, как выяснилось, неплохо сохранились — замурованными-то! Именно их вы и видите в своеобразных витринах в овальном соневском дворе. Компромисс между охраной памятников и застройщиком: все мешавшие части можно было снести, а ценные залы — сдвинуть. Как на улице Горького в Москве.

Лицевой корпус освободили от кафеля, стали видны следы каменной облицовки. Однако камень этот теперь должно было предохранить от того же дождя — появилась стеклянная ширма, о которой вы спрашивали. На ней, кстати, нанесён силуэт бывшей неоновой рекламы гостиницы. Ну и наверху, в новой части, мостом перекинутой над бывшей гостиницей (старые фундаменты не вынесли бы надстройки), этот “межфасадный промежуток” используется как остеклённый балкон. Интересно, кто в этих квартирах поселился?

Что же до мостовидной конструкции — видимо, опора внутри.

Не знаю, образцом чего может быть кирпичный небоскрёб Колхоффа (Hans Kolhoff, Potsdamer Platz 1, справа). Разве что тем, что, вернувшись к традиционной пропорции стен и окон, он не пытается показать свою невероятную прозрачность, которой часто кичатся в проектной стадии (после постройки, жильцы или иные пользователи обычно сию прозрачность ликвидируют, приставляя к оконным поверхностям шкафы и пальмы).

А что до обращения к архитектуре предшествовавшего столетия…
Я как-то, в приступе афористичности, заявил, что 20-й век для развития архитектуры потерян. Потерян в смысле накопления базы для движения вперёд. Действительно, опорной точкой для сравнительного анализа, для архитектурной критики и проч. до сих пор являются 1880-е года; термин “moderne”, широко распространённый в здешней архитектурной критике, и приобрётший за последние годы такие формы как “классический современный стиль”, “второй современный стиль” и т.д. — это лишь подчёркивает.
Также и градостроительные решения (тот же Александерплац (Alexanderplatz))…

Единственное, что действительно шагнуло на новый уровень, так это стройтехника. Те же плоские крыши, что у архитекторов 1920-х годов регулярно текли — сейчас только мы научились делать такие материалы, что течь перестало.

Но переменим тему.
Мне привезли наконец журналы с чертежами Мариинского проекта. Теперь я в состоянии сформулировать своё мнение.
Итак, что мы имеем?

То, что обычно описывалось как “казённый (Ленинградский)” проект, таковым не является. Это всего лишь изыскательные работы, поиски граничных рамок. Такие везде проводятся, с тем, чтобы потом полученные результаты предоставить архитекторам-участникам конкурса как техническое задание. То есть там определены пожелания театра по технике и плошадям. Не образ!

Что же эти пожелания представляют из себя? На другой стороне канала предполагается полностью новый и не зависящий от старого театр. Более того, у них даже оси залов разные. Если старый Мариинский направлен поперёк канала, то новый — вдоль. Вход со стороны Декабристов, технический подъезд с параллельной Союза Печатников. Над каналом — переход для перемещения декораций.

Очевидных минусов несколько.
• Во-первых, зачем этот поворот осей? Не будь его, можно было бы осуществить тот вариант двусторонней сцены, о котором я вам писал ранее. Конечно, при повороте мы получаем главный вход на Декабристов, но не лучше ли было бы придумать такое решение, когда и посетители нового корпуса проходили бы через парадный подъезд?
• Во-вторых, канал, и так с одной стороны непрохожий из-за вплотную подступившего к нему существующего здания Мариинки, превращается в полностью “внутритеатральный” проток. Как мотив это было бы и не так плохо — если бы к каналу, по переселении технических и конторских помещений во вновь сооружаемое здание, обратить какие-то общественно-полезные части: фойе или кафе. Но предполагается изукрасить его всеми теми же служебными фасадами!
• И, в-третьих, я был сильнейшим образом удивлён тем высотным развитием, что предлагает техзадание. А именно, высота перехода над каналом, плоского как стол, должна над набережной — в свету — составлять 2,50 метра.
Технически необходимо. Вызвано уровнем старой сцены. Слов нет.

Что мы имеем со стороны Мосса (фасад и вид зрительного зала)?
Ничего хорошего.
Причём как с технической, так и с архитектурной стороны.

Для Мариинки он предлагает конструкцию, сохраняющую ось зрительного зала. При этом сам новый зал от канала отгораживается Г-образным корпусом, в котором, судя по членениям, должны быть бюро или иные помещения подобного типа. Таким образом, главный вход в новый корпус размещается на углу Декабристов и Минского переулка.
В принципе, это приемлемо, если учесть, что какой-то зрительский переход над каналом Мосс предусматривает, и, таким образом, необходимости в видном с Театральной площади парадном входе вроде бы и нет. Отвратив свой парадный подъезд от Крюкова канала, Мосс, однако, сам себе связал руки — градостроительную связь с “Новой Голландией” становится почти невозможно осуществить, а сколько писалось о её важности! (по продолжению переулка эту связку ещё можно было бы обеспечить, построив мост в конце этого переулка, но вместо того Мосс предполагает вход на “Новую Голландию” со стороны Адмиралтейского канала и площади Труда)
Таким образом, размещение нового главного входа малооправданно.

Затем он замечает, что 2,50 метра высоты над набережной несколько гнетущи. Что тоже неплохо. Но каков его ответ?— он повышает сцену нового корпуса на 3 метра. Тем самым сама идея расширения существующего театра превращается в абсурд, так как декорации становится невозможно перемещать с одной сцены на другую.

И наконец, о его формах. Они невозможны, именно тот случай, когда архитектору не хватает дисциплины. Заметьте, я не собираюсь приводить доводы об уместности или неуместности именно этих форм и именно в этом месте. Моя критика — о допустимости данного сочетания оболочки и наполнения.

Итак:
Объём зала, лож и сцены у него — в форме кипы подушек, наваленных друг на друга и частично разъезжающихся, сползающих друг с друга.
Зачем?
Почему?
И что характерно, под этим скандальным “модерновым” покрытием скрывается самый наитрадиционнейший зрительный зал. Ярусы, ложи…
Соответствия формы и содержания здесь нет и в помине.

Переходя к “Новой Голландии”, приходится констатировать, что и здесь всё обстоит не лучшим образом. Не только оттого, что строить 68-метровые башни в такой охранной зоне несколько… смешно, но и по тем же функциям.
Несмотря на то, что территория объявляется расширением Мариинки, связи с ней нет никакой. Вход на остров остаётся почти там же, где он и сейчас, на обоих концах Адмиралтейского канала, то есть на максимальном удалении от Мариинки. Дополнительно пририсовывается тоненький мостик на площадь Труда — в паре метров от уже существующего, это можно было бы простить, если только для возведения мостика не предполагалось бы снести один из угловых Деламотовских порталов!
Зачем?
Вообще, Мосс достаточно активно занялся сносом, не только по Адмиралтейскому каналу, где ничего путного и так не стоит, но и дальше вглубь.

Итак, новый корпус. Стеклянная пластина гостиницы, насаженная на 4 вертикальных шахты (это, вероятно, лифты), и пронизанная в нижней части уже упоминавшимися “червяками”. Даже если принять, что с Конногвардейского бульвара она видна будет только в торец, влияние её на виды города нельзя оценить иначе как резко отрицательно. Театрального использования этой части не предполагается.

Собственно театральная часть у Мосса подвешена над внутренним бассейном.
Что интересно.

Здесь по прихоти художника вырос целый свадебный пирог, почти такой же высоты, как и гостиничная пластина.
Снизу вверх идут: пустота над бассейном; летняя сцена с подвешенной к ней консолью зрительских мест; пустота над сценой; техника над сценой; ещё одна сцена, теперь уже закрытая; техника над ней.
Смысл этой “перевёрнутой” конструкции (снизу пусто, сверху густо) неясен. Одни только ноги, чтобы всё это выдержать, должны быть, наверное, сопоставимы с ногами Эйфелевой башни!

Да ещё впридачу ко всему, в своей подаче Мосс совершил типичнейшую “студенческую” ошибку: не показал несущие конструкции и преувеличил стеклянность остеклённых поверхностей.
Консоль летнего театра (повторяю, сама идея летнего театра у бассейна может только лишь приветствоваться) в его чертежах выглядит как свободно висящие горизонтальные полосочки безо всякой связи между ними, а эскалаторы, ведущие под верхотуру башни в верхний сценический объем, лишены не только крыши (в Питере ведь и снег, и дождь, и ветер случаются — попробуйте-ка в театральном наряде пробежаться от такси, стоящего на набережной Адмиралтейского канала — и до своего места на 30-метровой высоте), но и своей нижней части (по которой ступеньки возвращаются к началу).

Гостиничная пластина вообще просматривается насквозь, так что становятся видны пресловутые шахты и “червяк”…

В общем и целом, это напоминает мне об одном проекте, что несколько лет занимал одного моего знакомого. Ему пришлось в пожарном темпе исправлять проект какого-то американца, калифорнийца или около того. Задача была построить конторское здание в Москве. Американец его начертил и даже провёл через строительный контроль.
Только затем обнаружилось, что он напрочь забыл теплоизоляцию.

«Сони-центр»«Сони-центр»
Hans Kolhoff, Potsdamer Platz 1 (Справа)Hans Kolhoff, Potsdamer Platz 1 (Справа)
Эрик Оуэн Мосс. Мариинка II. Конкурсный проект.Эрик Оуэн Мосс. Мариинка II. Конкурсный проект.
Эрик Оуэн Мосс. Мариинка II.  Конкурсный проект. Интерьер.Эрик Оуэн Мосс. Мариинка II. Конкурсный проект. Интерьер.
Комментарии
comments powered by HyperComments