|
Размещено на портале Архи.ру (www.archi.ru) |
|
| 13.04.2026 | |
|
«Баланс между краткой формой и насыщенностью контекста» |
|
|
Нина Фролова |
|
|
В издательстве Музея «Гараж» вышел 5-й путеводитель из серии о модернизме в крупных городах СССР: теперь речь идет о Ереване. Мы поговорили о новой книге, ее особенностях и отличиях от предыдущих 4 изданий с ее авторами: Анной Броновицкой, Еленой Маркус и Юрием Пальминым. . Авторы текста – Анна Броновицкая, Елена Маркус, автор современных фотографий – Юрий Пальмин. Анна Броновицкая, искусствовед, историк архитектурыВ чем для вас ключевые отличия путеводителя по Еревану от других книг этой серии, над которыми вы работали, – о московском, алматинском, ленинградском модернизме?Я бы хотела сначала сказать об общем замысле серии: впервые посмотреть на советскую архитектуру послесталинского периода в исторической перспективе. Мы старались максимально уточнить факты – даты проектирования и строительства, состав авторских коллективов, обстоятельства заказа и утверждения проектов, а также прояснить контекст, в котором проектировались и строились здания. Каждая новая книга серии, а «Ереван» в ней уже пятая, считая книгу о Ташкенте, написанную Ольгой Казаковой и Борисом Чуховичем, проясняет общую картину. Мы видим, насколько общесоюзная политика в области строительства и архитектуры – кампания по борьбе с излишествами, массовое жилое строительство, типовое проектирование, упор на строительство из сборного железобетона – по-разному и в разной степени реализовывалась в разных частях СССР. Местные материальные и человеческие ресурсы, социальная и культурная повестка, увлеченные архитектурой городские и республиканские руководители – все это сильно влияло на облик городов. Мы так и предполагали изначально, но погружение в материал показало, что своеобразие было даже более значительным. Можно было бы даже говорить о «свободе» в рамках советской системы, если бы ради реализации не вписывающихся в общесоюзные планы и нормы проектов не приходилось обманывать центральное руководство. Что касается практических аспектов нашей работы, с Ереваном было сложнее из-за того, что Армения была относительно слабо русифицирована. Одним из важных источников информации, позволяющих установить стадии работы над проектом и момент завершения здания, служат газеты. В Ереване, в отличие, например, от Алма-Аты, не было городской газеты на русском языке, а в республиканской русскоязычной газете «Коммунист» упоминались совсем не все интересующие нас здания. Чертежи, к счастью, было положено подписывать по-русски, а вот обсуждение проектов часто шло на армянском, и эта часть архивных материалов осталась для нас недоступной. На завершающем этапе работы над книгой мы все же смогли использовать некоторые публикации на армянском языке благодаря невероятному развитию искусственного интеллекта, но с архивами так не поработаешь. Много лет изучая архитектуру советского периода, я привыкла к печальным лакунам в архивном материале, но в Армении были действительно серьезные проблемы с архивированием. В трудный период с конца 1980-х практически по конец 1990-х годов всем было совершенно не до заботы о сохранении информации, а поскольку проектные материалы нередко передаются в государственный архив после завершения строительства здания, чертежи многих интересных сооружений тех лет, видимо, пропали. Иногда ситуацию спасают семьи, хранящие наследие архитекторов хотя бы в виде фотографий, но обстоятельства у всех разные, так что не всем зданиям повезло.  В обобщающем вступлении от авторов и рассказах про отдельные здания много внимания уделено армянской культурной традиции, Еревану как городу с очень древними корнями, связанным с этим архитектурным мотивам. Как удалось найти в книге баланс между современностью (пусть и в регионалистском изводе) и прошлым, историей? Для Армении, в том числе для ее партийных лидеров, национальные интересы и национальная культура были безусловным приоритетом. Из этого вытекает, в частности, отсутствие резкого конфликта как между коммунистами и представителями церкви, так и между поколениями архитекторов – модернисты 1960-х уважительно относились к наследию Таманяна и мастерам, работавшим в 1930–1950-х в историзирующем ключе. Даже в довольно короткий период увлечения интернациональным модернизмом ереванские архитекторы искали и часто находили способ обозначить свои сооружения как «армянские», а позднее с увлечением занимались стилизацией национальных мотивов, нередко интегрируя их в новаторские архитектурные решения. Мощная и древняя архитектурная традиция Армении дала повод интерпретировать как национальное качество даже смелую инженерию, а традиционная резьба по камню стала выразительным средством, позволяющим легко вносить национальную ноту практически в любое сооружение. Нас поразило, что на фасадах ереванских зданий практически отсутствует советская символика, зато нередко встречается христианская. Все источники, с которыми мы работали, включая беседы с самими авторами зданий, не оставляют сомнения в том, что стремление связать современность с историей и отразить в архитектурных формах и декоре национальную идентичность было пусть и не всеобъемлющим, но искренним. Это особенно интересно в сравнении с другими республиками. В посвященной Ташкенту книге Борис Чухович довольно однозначно определяет активное использование национальных мотивов в архитектуре Узбекистана 1970–1980-х годов проявлением колониального доминирования, навязанной из Москвы экзотизацией. В Армении это очевидно не так. У Еревана репутация очень цельного и харизматического города. Повлиял ли его характер на книгу, может быть, он стал катализатором открытий и переосмысления сложившихся представлений? Я бы сказала, что Ереван очень мифологизированный город. Став столицей в трагический момент истории армянского народа, вскоре после геноцида 1915 года, он жестко стер следы своего мусульманского прошлого. Вместо этого была сконструирована преемственность с совсем далеким прошлым, древней цивилизацией Урарту, что позволило отпраздновать в 1968 году 2750-летие города. Но новую символическую форму Ереван получил еще до того, как в 1950 году археологи нашли камень с клинописной надписью об основании крепости Эребуни. В 1920-х Александр Таманян наложил градостроительную модель идеального города на естественный рельеф таким образом, что Ереван оказался ориентирован на священную для армян гору Арарат, пусть и находящуюся по другую сторону государственной границы. Такие мощные образы несколько мешают видеть реальную историю, критика сложившегося нарратива воспринимается болезненно, поэтому мы попросили написать градостроительный очерк ереванского коллегу, научного редактора нашей книги Карена Бальяна. Одной из наших задач было выйти за пределы сформировавшегося канона, иерархии мастеров армянской архитектуры 1960-х – 1980-х годов. Например, мы поместили на обложку фасад Международной телефонной станции Армена Агаляна и Григория Григоряна. Большинство наших ереванских респондентов отзываются об этом и других зданиях этих авторов не очень доброжелательно, считая бетонные кружева грехом против хорошего вкуса, а мы видим в них оригинальность и, одновременно, включенность в международный контекст. Постройки Еревана чрезвычайно насыщены монументальным искусством – декоративным и изобразительным, и это вполне отражено в путеводителе. Как вы работали с этим «смежным» материалом? Было сложно или же, наоборот, увлекательно? В книге мы монументальное искусство прицельно не исследовали, скорее, отмечали его присутствие и характер использования в архитектуре. Увлекательным было узнавание новых замечательных художников, не все из которых так известны, как скульптор Ара Арутюнян или мастер гобеленов и мозаик Карапет Егиазарян. К сожалению, керамических фигур и панно, созданных скульптором Рипсиме Симонян, в городском пространстве сохранилось совсем мало, но оставшиеся, и те, что можно увидеть в музеях, дают представление о тонких и лиричных образах, присутствовавших в Ереване 1970–1980-х годов. Во вступлении вы упоминаете о зданиях, по разным причинам не включенных в книгу. Какое из них было особенно жаль оставлять за рамками путеводителя и почему? Особенно досадно, что нам не удалось найти никакой информации о Доме журналиста, несмотря на огромное количество потраченного на поиски времени. Дом находится на улице Пушкина, в самом центре Еревана, складчатый шатер над заглубленным в землю конференц-залом, где теперь Hard Rock Cafe, неизбежно привлекает внимание, но почему-то никто не может достоверно назвать даже имени автора. Другой пример – великолепный постмодернистский Северный автовокзал. Здесь мы знаем авторов, это Армен Агалян и Вардан Аветисян, потомки которого даже передали нам графические перспективы, но никакой документации и публикаций о нем мы не нашли – вероятно, из-за того, что завершение строительства по времени примерно совпало со Спитакским землетрясением. Третий – очень оригинальный детский сад при Политехническом институте, спроектированный Арсеном Арустамяном и оформленный художником Феликсом Егиазаряном. Наконец, нам просто не хватило времени и сил написать обо всех интересным нам нам зданиях и ансамблях. Здесь я о многом жалею, но особенно, пожалуй, о работе архитектора Гарри Рашидяна и скульптора Сурена Назаряна: Парке 40-летия Победы в Отечественной войне. Наш список расширялся и сужался, и мы жалеем обо всех объектах, которые в итоге не вошли в книгу. В любом случае, мы не претендовали на создание исчерпывающего труда, но стремились охватить панораму показательных объектов, дающих представление о развитии ереванской архитектуры. Изучение истории архитектуры в рамках города, тем более столицы национальной республики, – дело неизбежно коллективное и многоэтапное. Мы включились в процесс, начатый еще в советское время Арцвином Григоряном и Мартином Товмасяном и выведенный в современность многолетним проектом Георга Шёльхаммера и Рубена Аревшатяна, посвященным советскому модернизму в республиках СССР, а также выставкой Венского центра архитектуры «Советский модернизм 1955–1991: Неизвестные истории» (2012). Автор многих книг о ереванских архитекторах, Карен Бальян, стал научным редактором нашей книги и написал для нее историко-градостроительный очерк. Десятки членов ереванского архитектурного сообщества – с большинством из них нас познакомила наш научный консультант Зара Мамян – щедро делились с нами своими знаниями, воспоминаниями, проектными материалами. Через социальные сети мы обращались не только к экспертам, но и к людям, которые могли рассказать, какими были интересующие нас здания, как в них жилось и работалось. «Пользовательский опыт» для нас очень важная часть истории, и мы радуемся, когда удается его зафиксировать. Теперь, когда книга напечатана, мы ждем обратной связи от читателей: всегда таким образом приходит новая интересная информация, которую мы стараемся так или иначе учесть. Будущие исследователи архитектуры советского Еревана, авторы новых книг, мы надеемся, будут находиться в диалоге с нашим трудом, заполнять лакуны, спорить с нашими выводами, и так постепенно станет проясняться наш предмет, история архитектуры советского модернизма. Елена Маркус, архитектор, историк и теоретик архитектурыЧто было самым интересным и что – самым сложным при работе над путеводителем, особенно учитывая новизну для вас этого жанра?Самым сложным стал, пожалуй, переход от привычного мне академического взгляда к более «полевому» мышлению, взгляду городского исследователя и наблюдателя-путешественника, то есть движение от логики исследования к форме рассказа. Наша книга, как и предыдущие из этой серии, хотя и не является классическим путеводителем по городу, все же состоит из коротких историй. С одной стороны, это упрощает задачу. Написать небольшую историю здания, безусловно, легче, чем создавать масштабное исследование. Но, с другой стороны, такой формат оказывается и более сложным: как из отдельных фрагментов сложить не только историю архитектуры Еревана, но и раскрыть ее политические и социальные измерения? Ценным источником для нас были и воспоминания архитекторов и их семей, и, конечно же, личные истории тех, кто жил или работал в этих зданиях. Из мозаики рассказов (помимо чертежей и прочих источников), мы и собирали наше видение города. Речь для нас шла в первую очередь не о «чистом» анализе композиции и так далее, а о том, как, например, то или иное здание соотносится с исторической перспективой: скажем, место для кинотеатра «Россия» было осознанно выбрано для модернизации «запущенного» центра Еревана – раньше здесь находился рынок, для которого неподалеку позже построили отдельное здание. При этом довольно трудно было ограничиваться коротким рассказом. Во многих случаях хотелось глубже уйти в историю и теорию. Например, история музея-крепости Эребуни – это интереснейший пример того, как буквально строится новый городской нарратив. А монументальные, квазицерковные общественные здания – это одновременно и важная тема интернационального брутализма, и значимый элемент национальной архитектуры. Поэтому, пожалуй, самым сложным было сохранить баланс между краткой формой и насыщенностью контекста. Как бы вы описали городскую среду Ереван? Что в ней для вас самое необычное, интересное? Ереван – визуально очень многослойный и живой город. Здесь почти нет пустых поверхностей: повсюду узоры, мозаики и рельефы. В городской среде много памятников и скульптурно оформленных питьевых фонтанчиков-пулпулаков. В их числе – и вернакулярные объекты, которые сами жители устанавливают во дворах: это пулпулаки, беседки, импровизированные садики. Удивительно, что в советское время широко использовались отсылки к орнаментам и пластике армянских средневековых церквей, тогда как привычная для многих других городов советская символика, пионеры и космонавты встречаются здесь довольно редко. Ну и, конечно, камень: туф, которым облицован практически весь центр города и не только, – это больше чем просто стена или фон для узора, это безусловно и идеологическое высказывание. Что дала вам как исследовательнице архитектуры плотная работа с ереванским модернистским наследием? Что бы вы назвали ключевым в этом корпусе сооружений в масштабе мирового, международного контекста? Мне кажется, ключевым для понимания архитектуры Еревана второй половины ХХ века является идея регионализма, как ее понимали Льюис Мамфорд, Зигфрид Гидион, позже Лиан Лефевр, Кеннет Фремптон и другие. Понятие регионализма позволяет вписать архитектуру Армении в интернациональный контекст не как подражание глобальным образцам, а как часть более сложного дискурса. В этом дискурсе есть место и для деколониального взгляда. Концепция регионализма, то есть архитектуры, сформированной локальными особенностями материала, традиций, климата и так далее, была бы невозможна без идеи модернизма. По отношению к советскому контексту его, наверное, можно обозначить и как «проблему национального и интернационального», цитируя советского теоретика архитектуры Юрия Яралова. В деколониальной оптике, применяемой к архитектуре советского модернизма, как мне кажется, есть опасность упрощения дискурса, когда его сводят к схеме взаимодействия колонизаторов и колонизируемых. Мы, напротив, несмотря на неизбежные для нас языковые трудности и сложности работы с архивными материалами, старались не упрощать, а усложнять этот взгляд. Модернизм в Ереване нельзя рассматривать через простое противопоставление «армянского» и «советского», а точнее – «московского». В контексте Еревана скорее следует учитывать «ориентализм изнутри», своего рода стратегический ориентализм внутри армянского общества, связанный с его политическими целями. К нему относится и своебычная глорификация армянской истории. Архитектура становится инструментом конструирования исторического нарратива, происходившего, в свою очередь, в рамках советской идеологической повестки. Национальное самоопределение Армянской ССР было важным фактором в отношениях между СССР и Турцией, а также со странами с большой армянской диаспорой. Внутренний нарратив строился вокруг представления о Ереване как об одном из древнейших городов мира, об армянах как о древнем народе. Все эти темы, выводившие Армению за пределы сугубо советских тем, нашли отражение и в архитектурной политике руководства Армении и Еревана, начиная с 1960-х годов. Поэтому бинарные схемы «Восток – Запад» или «Европа – Азия», которые предполагают отношения доминирования и подчинения, мне представляются недостаточными. Относительно Армении гораздо продуктивнее рассматривать то, как само общество действовало внутри этого дискурса и формировало собственную культурную и политическую идентичность. Такой подход возвращает обществу субъектность, превращая его из пассивного объекта влияния в активного участника исторического процесса. Отдельная важная тема, которой, безусловно, хотелось бы уделить больше внимания, а еще лучше – увидеть ее предметом самостоятельного исследования, – это женщины-архитекторы и их роль в формировании облика Еревана. Достаточно открыть онлайн-страницу армянской энциклопедии фонда «Хайазг» и посмотреть категорию «Архитекторы», чтобы убедиться, как много женщин принадлежало к этой профессии. Так, первая армянская женщина-архитектор Анна Тер-Аветикян уже в 1930–1950-е годы реализовала в Ереване значительное число проектов, а среди работавших в 1960–1980-е годы наиболее известны имена Жанны Мещеряковой, Рузан Алавердян, Маргариты Айрапетян. Однако даже о них нам удалось узнать удивительно мало, особенно по сравнению с обилием архивных материалов, воспоминаний, книг и статей, посвященных их коллегам-мужчинам, в то время как в справочных статьях нередко прежде всего указывается, чьей дочерью или женой была та или иная архитектор. Эту печальную закономерность, в принципе характерную для профессии, хотелось бы изменить. Юрий Пальмин, фотографВ чем для вас ключевые отличия путеводителя по Еревану от других книг этой серии, над которыми вы работали – о московском, алматинском, ленинградском модернизме?Для меня ереванский том оказался особенным прежде всего потому, что здесь архитектуру труднее читать, чем в Москве, Петербурге или Алматы. Ереванская модернистская архитектура очень часто строится не как продолжение исходного порядка города, а как его напряжение, иногда даже как его нарушение – в частности, по отношению к строгой логике плана Таманяна. Но именно это отклонение и делает многие здания особенно интересными. Для фотографии здесь возникает особая трудность: градостроительную логику не всегда можно показать в одном кадре. Кроме того, в Ереване архитектура чрезвычайно плотно связана с культурной памятью, с литературой, с письмом, с самой графической тканью армянской культуры. Я довольно остро почувствовал, что даже незнание языка на самом базовом, графико-фонетическом уровне становится препятствием для чтения этого города. Что хотелось донести до читателя в первую очередь? Какое «послание» у ваших фотографий? Мне хотелось показать ереванский модернизм не как набор эффектных объектов, а как архитектуру, которая существует сразу в нескольких регистрах: как часть советского модернистского проекта, как часть местной архитектурной традиции и как часть более широкого культурного нарратива. Поэтому у этих фотографий нет специального «послания» в прямом смысле. Скорее, мне было важно дать читателю возможность внимательнее посмотреть на эти здания и почувствовать, насколько они неоднородны, насколько по-разному в них соединяются современная архитектурная форма, рельеф города, камень, орнамент и память места. Мне хотелось, чтобы фотографии не упрощали этот материал, а, наоборот, делали его немного сложнее и интереснее для взгляда. Ереван – очень харизматический город: какой он стал средой для фотосъемки, не пытался ли оттянуть внимание от зданий, или наоборот – поддерживал ощущением цельности и взаимосвязанности всех частей ландшафта? Ереван действительно очень харизматичен, но для меня важнее было другое: это город с очень сильной внутренней связностью, где архитектура, рельеф, камень, надписи, орнаментальные мотивы и культурная память воспринимаются как части одного целого. В этом смысле среда не столько отвлекала от зданий, сколько постоянно напоминала, что их нельзя рассматривать изолированно. При этом задача фотографа все равно состояла в том, чтобы удержать здание в центре внимания и не растворить его в общей выразительности города. Мне кажется, интерес Еревана именно в этом балансе: здесь среда не служит просто фоном, а активно участвует в восприятии архитектуры. Что стало наиболее сложным в съемке ереванских памятников, а что – интересным, приносившим удовольствие? Самым сложным была не сама съемка, а состояние многих важнейших зданий. Здесь возникает очень болезненный для архитектурной фотографии парадокс: чем интереснее и значительнее постройка этого периода, тем чаще она оказывается в плохой сохранности. Такие памятники, как летний зал кинотеатра «Москва», павильоны ВДНХ или Северный автовокзал, находятся в плачевном состоянии; кроме того, собственники далеко не всегда заинтересованы в съемке и нередко не дают разрешения на фотографирование интерьеров. Это, конечно, сильно ограничивает возможность полноценно показать архитектуру. А самым интересным для меня было как раз наблюдать, каким образом в ереванской архитектуре модернизм соединяется с очень глубокой местной традицией через материалы, жизненный уклад и удивительную культуру Армении.  «Ереван: архитектура советского модернизма. 1955–1991»Фотография предоставлена Музеем «Гараж» «Ереван: архитектура советского модернизма. 1955–1991»Фотография предоставлена Музеем «Гараж» «Ереван: архитектура советского модернизма. 1955–1991»Фотография предоставлена Музеем «Гараж» Армянский научно-исследовательский институт стройматериалов и сооружений (АИСМ, АРМНИИСА). Архитектор Мартын Микаелян, соавтор мозаики – художник Альберт ХачатрянФотография © Юрий Пальмин Кинотеатр «Россия». Архитекторы Артур Тарханян, Спартак Хачикян и Грачья ПогосянФотография © Юрий Пальмин Летний зал кинотеатра «Москва». Архитекторы Спартак Кнтехцян и Тельман ГеворкянИсторическая фотография предоставлена Агаси Кнтехцяном Спортивно-концертный комплекс имени Карена Демирчяна. Архитекторы Корюн Акопян, Артур Тарханян, Спартак Хачикян, Грачья Погосян, Гурген Мушегян, скульптор Фердинанд АракелянФотография © Юрий Пальмин Дом журналиста. Архитекторы неизвестныФотография © Юрий Пальмин Северный автовокзал. Архитекторы Армен Агалян и Вардан АветисянФотография © Юрий Пальмин Парк 40-летия Победы в Отечественной войне. Архитектор Гарри Рашидян и скульптор Сурен НазарянФотография © Юрий Пальмин Музей «Эребуни». Архитекторы Швамон Азатян, Багдасар Арзуманян, скульптор Ара АрутюнянФотография © Юрий Пальмин Дом камерной музыки имени Комитаса. Архитектор Степан КюрчкянФотография © Юрий Пальмин Дом шахмат. Архитектор Жанна МещеряковаИсторическая фотография предоставлена Аревик Григорян |
|