26.03.2007

Архитектурная критика в свободном полёте

  • Иностранцы в России Архитектура
  • Объект
RMJM. Эскизный проект «Газпром-сити» на выставке в Академии художеств. Фото: Валентина Илюшина, Фонтанка.ру. RMJM. Эскизный проект «Газпром-сити» на выставке в Академии художеств. Фото: Валентина Илюшина, Фонтанка.ру.

информация:

От редакции:
Критики "небоскреба Газпрома" накопилось так много, что уже хочется посмотреть на кампанию "против башни" в целом, что и делает автор публикуемой статьи, Дмитрий Сухин (живущий и работающий сейчас в Германии). Его взгляд на российских противников башни критичен настолько, что можно подумать, автор хочет выступить в защиту "башни Газпрома". Затем, однако, Дмитрий предлагает собственный вариант критики газпромовского проекта, приходя в итоге к несколько парадоксальным предложениям

Прошедшие баталии по башне «Газпрома» приведут в уныние любого. В актив можно – и то с натяжкой – занести лишь самый факт выступлений.
Да и как, право, было обойти вниманием проект такого роста?

Сотнями выходили статьи, да только содержательных там были считанные единицы. По совести, повальное большинство выступавших блюстителей следовало бы приговорить к пожизненному кляпоношению. Бичевали «Газпром», а высекли себя, весь город, всех горожан без изъятья выставив неспособными к адекватной оценке действительности. С содроганием ждёшь, не взбредёт ли этой когорте поддержать или защитить ещё что-то достойное – гибель их подопечных неминуема!
Дело не в охаивании проекта этой конкретной башни – как раз наоборот, в недостаточном к нему внимании.
Критики, почище иных архитекторов, статья за статьёй создавали – и разносили по камушку – свои собственные версии проекта, реального состояния дел отнюдь не затрагивая.
Подобное, кстати, происходило и с Новой Голландией – незабываема оценка одного из проектов Григорием Томчиным, договорившимся до того, что-де истинной целью инвесторов (за которыми, разумеется, вырисовывалась зловещая тень градоначальства – об этом феномене позже) было возвести там новые корпуса, оставить деламотовы руины гнить, и свалить куда подальше, недвижимость, верно, в торбе прихватив… «Балтийскую жемчужину» так превратили из инвестпроекта китайских финансистов в чайнатаун, а из того – в шанхай, в подобие в бозе почившего Каулуна (а уж в них-то мы – специалисты!)
Иные ровняли высоту застройки и ранг будущих неназываемых насельников, о коих и помыслить страшно (традиционная фигура умолчания, страдательный залог советских текстов); трактовали башню как истинное воплощение «путинизма», «системы» и прочая, и прочая. Не припомню только, которым бы это «воплощение» пришлось бы по счёту, да и на предшественников в том же звании (лужковские башенки, etc.) оно не походило ни на грош: с таким разбросом данных любой статистик повесится.
Своеобразие подобного прочтения в том, что башня здесь становится прямой наследницей египетских пирамид: не бывало ещё иных резиденций отставных политиков, что настолько превосходили бы рядовые дома.

Оставив в стороне многообещающую тему строительства пирамид на Руси, сотредоточимся на ином: впору говорить о новой традиции, когда инвестиция в городскую недвижимость априори воспринимается как вредительство, злокозненное по самой сути своей – а потому и не требующее доказательств.
Вернее, доказательств перепроверяемых. А ведь именно они отличают научный подход – от наукообразного.

Сколько говорилось о порче силуэта, о подавлении газпромовой башней Смольного собора, об утрате невских панорам – потрудился ли кто сходить, на месте их проверить? Между тем, сейчас и с Литейного моста собор уже почти неразличим. Всё что могли застроить по набережной напротив Крестов – уже застроили, был вид – утеряли (не припомню плачей о том; видимо, результат строительства «многоквартирных жилых домов со встроенной автостоянкой» сочли не заслуживающим подробного визуального разбора) – но зачем на новый-то проект не присущих ему собак вешать?!
Шпалерная и площадь Диктатуры – дело иное, но ведь нам-то твердили о наложении башни ни много ни мало как на Петропавловский шпиль при взгляде с залива…
Редкостное искривление зрения.

Расстояния в городе – дело тонкое.
Километраж от Марсова поля до Аптекарского с его телевышкой, может, и тот же, что до Охты с «Петрозаводом», да только первый план разный. Простор Невы против кирпичного массива бесчётных Советских улиц – а уже и их редко к «центру» причисляют. Охту – легко!
Здесь уже о свежей пространственной аномалии говорить впору – разве забылись уже времена, когда скорейшим сообщением, скажем, с располагавшимся именно на Охте юношеским отделом Публички было получасовое колыхание в автобусе от площади Ленина?

Не отставали и «краеведы», находившие именно под башней остаки древнего (с каких таких пор?) Ниеншанца, спасённые, видимо, чуткими строителями советских корпусов «Петрозавода», и «почвоведы», находившие именно сейчас и именно на Охте тектонические разломы, да такие, что от бурения фундаментных свай надломятся и поедут-де, что карточный домик какой, одна за одной все континентальные плиты.
Азимов, кажется, вызывал подобное направленными ядерными взрывами – так его и жанр обязывал!
Но ни он, ни Жюль Верн, ни Эммерих не додумывались до башни, бревном упавшей в реку, её перегородившей, и тем вызвавшей новый потоп.
Мы – сдюжили!

Потоп-то, может, и химерический – да только волну он поднял совершенно реальную.
Что за удовольствие – взлететь, погарцевать на её гребне, насладиться триумфом себя-критика, в пыль растёршего рассудительных тугодумов! Страсти кипят, за одним выступлением спешит следующее…
А затем наступил спад.
Как теория волн, собственно, и предписывает.
Пресыщение спором. Отвлекать читателей и слушателей на башню становится чем-то на грани дурного тона.

Назовём ли успешным критика, своими высказываниями убившего интерес к теме?
Что, вообще, есть критик – не «критикан» и не «критикакль», а именно критик?
Просто ли тот, кто всегда и во всём против, которому все поперёк, кто в том, что с налёту не объяснит, видит «мировую закулису», «масонов», или кого похлеще? Но что его тогда отличает от брюзжащей бабки у подъезда?
Достаточно ли грозного облика и метания перунов?, умения привешивать ярлыки и заносить в категории?... Кому как не ему разъяснить нам - неспособным, нам – вечно спешащим, нам – слышавшим краем уха, в чём, собственно, дело обстоит?
Критик – профессионал, бесспорно, но в чём?
Никто не потребует от балетного критика становиться на пуанты, или от критика музыкального – брать в руки смычок. Специалист по итальянским операм вовсе не обязательно – итальянец, при сдаче статьи о «Женитьбе Фигаро» не требуется предъявления парикмахерского диплома.
Зато тонко настроенным слухом критик обладать обязан. Причём как критик-музыковед, так и любой иной. Проводить в воображаемой ложе по 12 часов в сутки при этом, кстати, вовсе не обязательно – напротив, насущно необходим широкий кругозор, превышающий узкоспециальные рамки.
Он должен знать и историю, и аналоги, и типологию вопроса.
Он должен уметь подметить – и объяснить – огрехи исполнения, и указать путь (да-да, как старомодно бы это здесь не прозвучало), путь к их исправлению, к дальнейшему росту, etc. Здесь ему потребуется определённая доля ясновидения, умения проникать в суть вещей, добираться до – зачастую – талантливо утерянного самим автором здравого зерна его собственной же концепции.
Это, конечно, может чревато быть и «домысливанием», отвергнутым в самом начале нашего разбора, но согласимся: невероятной наивностью нужно было обладать тем, кто, в данном случае, надеялся отвратить «Газпром» от вынесенной на обсуждение идеи строительства небоскрёба, предварительно обвинив тот «Газпром» во всех поголовно преступлениях, предусмотренных Уголовным кодексом, а вдобавок ещё и в «подрыве статуса Петербурга как города, охраняемого ЮНЕСКО».
Последнее утверждение, кстати, замечательный дисквалификатор – ЮНЕСКО никого и никогда не защищает (так же как и «Интерпол» никогда и никого не арестовывает), этого и в статутах нет. Они только списки ведут, да и те – исключительно лишь по представлению стран-участниц.

Странно ли желание компании (любой, на месте «Газпрома» могла бы быть и иная) заполучить – да!, представительную резиденцию; - да!, в центре города, у всех на виду; - да!, знаковое здание (желающие могут продолжить)?
Ведь вовсе нет в этом ничего необычного...
Увы, но нет уже ничего необычного и в том, что заказчик, пригласив собственноручно избранных им профессионалов, словно не доверяя своему свежему выбору, мешается в их прерогативы. Отчего эту странность обошли своим внимание подавляющее большинство наших архитектурных критиков? Ведь именно этому подходу мы обязаны и «Трансваалем», и иными прочими, где архитекторам сначала ставились функциональные рамки, затем – эстетические, а наконец – и технические!

Здесь в самый раз не обрушиваться на архитекторов, а брать их под защиту, да где там! Между тем, их роль - сугубо зависимая, прошли уже времена «бумажной архитектуры» с её рецептом «заказали башню (sic!) – рой колодец»; прошли, принесли участникам движения международное признание – но не постройки!

До высокой (в идеале) архитектуры никому, похоже, и дела нет.
Где наследники Трезини и Росси, Никольского и Жука? Отчего наибольшее, на что их хватило – организовать бойкот официального мероприятия? (бойкот несколько надуманный, верно – трудно демонстративно неприсутствовать там, куда тебя и не приглашали. Впору поучиться у Фостера с Виньоли и Курокавой, в жюри участвовавших – но хлопнувших дверьми и протокол не подписавших. Это – событие, повод для сводки новостей...)
Где Стасовы и Александры Бенуа, готовые поддержать, подвигнуть и направить?
Впрочем, я повторяюсь.

Не берусь судить о том, чем в своих действиях руководствовался «Газпром» - заявлений нет.
Очевидно, что чем-то большим, чем просто желанием удобно разместить свой филиал (sic!) и до 3000 его сотрудников. Их на 300 метров башни просто-напросто не хватит! Вполне в московской традиции (где остаётся центральная контора) было бы, впрочем, создание фальш-этажей, рассчитанных только на градостроительный масштаб.

Тут может быть и желание воплотить в камне свой пламя-логотип (что уже случалось с IBM и её полосочками, и объяснило бы возникновение выигравшего проекта как такового – о чём позже); и завышенное (в буквальном смысле) самомнение, сродни тем стахановцам, что геройски опровергали старосмыслов-«спецов»; и зрительный голод, разбуженный давнишними киногрёзами о Манхэттене, и просто неинформированность о том, что именно представляет из себя затребованный им типаж.
Но ведь тут-то и наступает час критика, тут-то и выходит он во всеоружии на передний план - заранее подготовленный, готовый разъяснить, а, может, и увещевать!
Ведь всё то же можно было сказать иначе, дать понять, ещё перед началом разработок, а лучше и вообще до составления конкурсного задания, что город и себе и «Газпрому» желает только лучшего, что в интересах самого «Газпрома» не стоять анклавом во враждебной среде...

Не ссылать «Газпром» демонстративно на Уткину заводь, словно это синоним каторги и лесоповала, а удручённо признать, что нынешней Охтой - да простят меня охтяне - любоваться... сложно. Комфортно обитать там удастся, лишь обустроив попутно весь район (может, к этому и стремились власти? но даже движимые этой благой мыслью – достигнут ли они своей цели?).
Не обличать «Газпром» во временщичестве и варварстве нувориша, а намекнуть, что к таким важнеющим людям и на самые дальние выселки любой приедет.
Не призывать на их головы другой Нью Йорк – а разъяснить неудобства даже самого современного небоскрёба.

Отчего о том никто не позаботился?...
_____________________________________

Отойти от бесплодной перепалки через заборы – вот от чём должна быть забота обеих сторон.

Не стоит записывать небоскрёбы в символы-де экономической отсталости – иначе не роились бы во Франкфурте банки, а в Роттердаме – у немалой, кстати, реки – жилые дома под 200 метров.
Ни к чему забывать, что лучшие умы, стремясь примирить город и башни, уже изобретают четвёртое их поколение, «эконебоскрёбы» (второе – инженерное, третье – скульптурное)... Сама постановка вопроса, признаемся, несёт в себе душок абсурда: как может здание, плоть от плоти города, быть ему во вред? - но ведь так и есть.
Не о заговоре против города тут говорить впору, а о подкопе под саму (устремлённую в будущее – поверим на слово) компанию, которую через десятилетие, когда и пятое поколение небоскрёбов подоспеет, ждёт въезд в постройку столь же современную, как и добрый старый «Ундервуд».

Ведь они почти ровестники, обоим под полтора столетия!
Машинка даже постарше будет...
Они напрямую друг на друга завязаны, форма (здания), да простится здесь подобная модернистская ересь – порождение назначения. Из-за одного только статуса наивысочайшей спицы мира, или стремления инженеров побивать рекорды никто бы и огород городить не стал.

Дело тут в ином: во входящих и исходящих, указаниях и отношениях, в трёх экземплярах под две копирки печатавшихся целыми армиями машинисток – в том, что составляло самую суть, кровеносную систему делопроизводства начиная с рубежа XIX и XX веков, в Нью Йорке ли, в Чикаго ли, или ещё где... Из окон тех чугунных этажерок неслись синкопы «ундервудов», сложные табуляции «мерседесов», пулемётные очереди бухгалтерских «рейнметаллов»...
Служебная надобность свела их вместе, поэтажно и покватрально, и, признаться, предоставила в небоскрёбе наиудобные, наигигиеничные, наисовременные рабочие места.
Но и успешную ретушь производственных романсов раннего Голливуда тоже не следует недооценивать!

Нет больше машинисток, ушла в прошлое беспортьерная клиническая чистота аскетичных машбюро (чем светлее, тем лучше читается бумажный лист). На смену им идут жалюзи и полумрак, освещаемый только мерцанием компьютеров (чем светлее, тем более блекл экран). И что за радость втискивать одну механику на место и в условия, созданный для совершенно иной?
К чему открывающийся с высоты горизонт? – конторским служащим он вовсе не нужен. Им психологи для работоспособности прописывают природу, зелень...
Открыть не то чтобы окно – индивидуальную форточку! - им не дают неизбежные на больших высотах ветра, принуждают к герметичности, автоматическим вытяжкам и климат-контролю. Растёт нагрузка на как на внутренние, так и на коммунальные инженерные сети, показатели энергопотребления зашкаливают на невиданных отметках: каждый компьютер (они нынче везде) нужно охладить, всё здание в целом – обогреть, системы достигают саморазрушительной сложности (отчего их приходится дублировать)... Подстанции, раньше обслуживавшие районы, теперь приходится строить на каждое здание в отдельности!

Дом подобной высоты способна подкосить любая ошибка служащих, не говоря уж о злонамеренном вредительстве, переломить тот тонкий стебелёк, ту ножку, что поддерживает массив этого новоявленного «гриба».
Где польза от кабинета под облаками, если полжизни проводишь в кабинке лифта (неудивительно, что в кабинках этих разыгрываются сцены столь многих фильмов, в том числе – и ужасов) – а вопросы подъезда и выезда, а солнечный свет в прилегающих кварталах, а само делопроизводство, наконец?!...
Не проще ли остаться на земле?
Повторюсь: при таких имманентных недостатках, неудивительно, что в том же Всемирном торговом центре в последние годы работали не 50000 воротил Уолл стрит, а мелкие службы да студии.

Значит ли это, что высотное строительство вообще, и в Петербурге в частности – заведомо бесполезно? – наоборот!
Именно Петербург, потерявший в XX веке 9/10 своих вертикалей, может и должен строить ввысь – просто для восстановления исторических соотношений своей застройки. Постулировать неизменность нынешнего городского силуэта, да простят меня почитатели учёных авторитетов, всё равно что обрекать ценителей городских панорам, да и горожан вообще - на одноглазие.

Скоро сто лет, как мы, вряд ли это осознав, живём с выхолощенной, музеефицированной, опустошённой – Невой.
Между тем, раньше те самые панорамы и представить себе было невозможно без леса мачт у Таможни, за Биржевым мостом – без толчеи лайб и расшив у Тучкова, Сального, Гагаринского и прочих буянов – без разного вида барж, подчас наглухо запиравших каналы, и высоко в небо уходивших дымов буксиров, эти баржи ведших – без массива Громовской биржи, где парусами и вовсе перекрывался Смольный собор (похлеще вышеописанных новостроек наб. Робеспьера) – без спуска кораблей на воду, в Адмиралтействе ли, на Франко-Русском ли заводе, или на той же Охтинской верфи...
Простор Невы, истинный центр города-порта, города-форта, города-верфи был весь вечная, стружками обсыпанная стройка, был неумолкающий торг, был движение (вполне хаотическое, согласимся), был – жизнь. Что же теперь?
По набережным – скоростные автомагистрали, водный транспорт превратился в речные трамвайчики – да и те только туристам на потеху, на горизонте последним напоминанием замерли (sic!) краны Балтийского завода, лишь изредка ошвартуются у моста лейтенанта Шмидта «Крузенштерн», «Седов» или «Мир»...
Попробуем-ка представить: вверх и вних по Неве – десятки, сотни им подобных, с распущенными парусами или без них – одних только рей и такелажа хватало для появления сложнейших – многоплановых – подвижных кулис под 50 метров высотою. В три, четыре раза выше тогдашней рядовой застройки.
У «Газпром»-tower это превышение до 10-кратное, но достаточно ли одной арифметики, чтобы сравниться с прежним видом по выразительности?

Навязчивая геометрическая «простота», единомоментная охватываемость – вовсе ей не синонимы.
Где рост детализации при приближении, где средний план, где пешеходный взгляд?
Даже неуклюжий сгусток за гостиницей «Ленинград» даст RMJM сто очков форы – что тут говорить о скорее теоретическом (и совершенно не понятом – где вы, критики-толкователи?) конкурсном проекте Коолхааса?
Что за беда: никто не читает сдаваемых авторами пояснительных текстов, подчас их даже и не выставляют – зато все спешат к макетам и картинкам.
Детство, право слово!

Презрев риск «чёрной метки» от коллег за разбалтывание профессиональной тайны: опасно рассматривать архитектурные макеты, разложив их на столе, глядя на них сверху (ортогональные проекции тоже не без греха, но не о них сейчас речь). Ведь не летает же прохожий над улицами – а здесь получается птичий обзор высочайшего полёта, «вертолётный» взгляд! Крыши приобретают несвойственную им значимость, тени съёживаются (никакое зеркально-дихроитовое остекление не выведет Смольный из – ежедневной! – тени охтинского «пальца»), детали, напротив, из-за невозможности их точно отобразить в масштабе, предстают неоправданно грубыми – вот и готов Лихачёвым описанный, готовый к переносу и тиражированию «чемодан».
Действительно, при всей геометрической несхожести, неоспоримо родство премированного небоскрёба с соседями –самодостаточными, даже не следующими изгибу Невы односложностями Свердловской набережной. Можно даже говорить о своеобразной «контекстуальной преемственности»: длинная, без начала и конца, лента, десятиэтажным меандром угловато прозмеившись по Большой Охте, перемахивает на Малую Охту и уштопоривается ввысь...
Переход количества утомительных ленточных окон, как классики и предсказывали – во что?
Маслянистые пятна стёкл, абрис почти как с фирменной эмблемы – это ли то «новое качество», к которому нужно стремиться? (или сиюминутность, до следующего ребрендинга – не пришлось бы «Газпрому», обновив в один прекрасный день логотип, как до него МТС и «Сибирь», переделывать весь фасад?)

«Новая качественность», новые Растрелли и Троцкие, не рождаются по приказу, единомоментно, готовыми гомункулами не выпрыгивают из пробирки (сколько раз тот же Растрелли сносил и отстраивал Царскосельский дворец!) – а вот затоптать её неминуемые ростки чрезвычайно легко, валом накидываясь на – да!, неуклюжее – да!, несовершеное – тщание одних, обходя осторожным молчанием неназываемых иных (а сколько о них можно было бы сказать!, как грубо исполнение бетонных работ!, отделочных!, высолы кирпичные – во всём ценовом диапазоне, вплоть до самых дорогих) и грозя вековечным проклятием «скверностроителям», дерзающим хотя бы что-либо делать в старых районах.
Что Санкт-Петербург на 70 лет был выключен из естественного круговорота не только строек и старения (этого-то было сколько угодно), но и сноса, переоформления и новой застройки – не извинение!

Резервацию новостроек на выселках, «наш Дефанс», разрубающий гордиев узел проблем методом их вынесения куда-либо с глаз долой – упоминают многие. Даже записывают Пиотровского в авторы идеи «второго Петербурга» (честь, от которой тот отказывается).
Забывают лишь одну тонкость: парижские небоскрёбы хоть и вне центра, но сохраняют с ним живейшую, зримую связь – вдоль по Елисейским полям.
Монпарнасова башня, напротив – одинокий отщепенец, чёрный реликт, статуя с острова Пасхи. Что за контраст с башней Эйфелевой, чьи инженерно обоснованные ноги будто растут, отталкиваются от земли!

Словно Антей, новые здания могут полноценно – да и вовсе – жить только вырастая из зданий старых, споря с ними, говоря то в полный голос, то вливаясь в хор...
Настройка его – и аудитории – вот задача для подлинного критика, критика конструктивного, критика – учителя.

Оставив ложную опасливость, откроем город большему, максимально возможному количеству конкурсов!
Хватит ограничивать свой кругозор обоймой мэтров некоего узкоизбранного круга, подключим всю профессиональную общественность – не исключая и студентов (подчас именно из их рядов слышны наиинтереснейшие предложения).
Только развернув перед публикой десятки, сотни проектов и эскизов, охотно, не запираясь в узких рамках обязательных слушаний, их показав и объяснив – повысим уровень общественных суждений, избегнем не только обвинений в измышлениях во вред горожан, но и высокомерия (или самобичевания) избранных ценителей, что ни день заявляющих, что местные мастера не годятся-де и в подмётки заграничным. Сейчас им нечем возразить, неопубликованный проект равен проекту несделанному, общество ждёт своих Невтонов – те мнутся по углам. Чем безмовно подтверждают правоту своих обвинителей: «слышите, им ведь нечего сказать!»
Только превратив соревнование идей (и непредвзятое обсуждение) в саморазумеющийся непременный и каждодневный элемент архитектурной жизни – прервём, наконец, спорадический характер той самой жизни, сегодня напоминающей в лучшем случае – болото. Взохнёт изредка сонная жаба, а то вдруг лопнут друг за другом с треском несколько пузырей – и тишина...
Только так разорвём порочный круг: уговорить заморских гостей почтить какой новый проект своим участием, наобещать им – и обществу – нечто небывалое, запредельное – и оказаться полностью неготовыми с гостями работать, хотя бы и на йоту меняться самим (в привычной, скажем, субординации, где архитекторов стул с краю последний)... Столкнувшись с неразрешимыми или нерешаемыми вопросами, приглашённый апеллирует к наивысшему уровню – и зарабатывает скандальную репутацию неудачника-рисовальщика, «только конкурсы умеющего выигрывать» (будто не сидел сам заказчик в жюри, того победителя выбравшем). Далее следует разрыв отношений, отъезд разобиженного гостя, шквал легко представимых – и легко предотвратимых! – статей, передача работ в чужие руки, обвинение в нежелании и неумении гостей понять местную специфику... И всё по новой!
Но что есть «местная специфика», если единственным повторяющимся моментом у неё – постоянные исключения, постоянная неопределённость в законах и обязательствах?
Стоит ли её сохранять?
Не заменить ли проработанной, самобытной архитектурой? (возможно, с сохранением имени – для тех, кто к нему прикипел)

Дело это за нас не решит никто.

Сломать неудачную постройку мы, к тому же, всегда успеем. А зарубив и не допустив её – не сможем научиться на её ошибках...
К тому же, небоскреба век недолог: что в Японии, что в Аравии – редкие доживают до «совершеннолетия». Слишком быстро устаревают. Но я опять повторяюсь.

В «баталиях по Газпрому» истрачено много риторического пороха.
Уйдёт ли он в дым, или родится из него активная, градообразующая фракция?

Газпром-ситиГазпром-сити
Комментарии
comments powered by HyperComments

статьи на эту тему: